Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

Вот так так! У меня аж в горле пересохло. Через два года он станет для нас изменником и останется им навсегда — и тридцать пять лет не назовёт ни одной фамилии. Напишет какие-то бредни про Сталина, когда тот умрет, но по сути никого не выдаст.

Ну и что мне теперь с тобой делать, Александр Михайлович? Или как там тебя…

Надо это обдумать. Но разговаривать с ним дальше, как с первым встречным резидентом, я уже не мог.

— Что вам нужно, чтобы довести это до конца? — спросил я.

— Только приказ. Товарищ Брежнев, я в Испании второй месяц. Мне ставят задачи по телеграфу, из Москвы, и задачи эти делятся на две части. Одна — работать против франкистов и немцев. Другая — работать против троцкистов. А теперь у меня появились основания думать, что это в действительности одно и то же, и я, честно говоря, от этого не в восторге. Если я прав, то мы имеем здесь не партийную склоку, а очень тонко спланированную немецкую операцию, и заниматься ею надо не так, как у нас принято, а всерьёз.

— Что вам мешает?

— Мне нужна санкция. На активное противодействие.

— Санкция будет. А есть ли у вас источники среди верхушки троцкистов? Нужен человек внутри!

Он ответил не сразу.

— Есть один канал, — сказал он наконец. — Не здесь. В секретариате самого. — Там у нас есть человек, которому доверяют полностью. Настолько полностью, что ему дают бумаги на ночь.

Отлично!

— Запрашивайте ваш источник, — тут сказал я. — Мне нужно понять две вещи. Первая: идёт ли эта история с самого верха, от, как вы выражаетесь, «самого», или это самодеятельность местных. Вторая — и она особенно важна — что у них со сроками. Они «планируют вообще», или «планируют на такое-то число»?

— Второе они мне не напишут.

— Тогда пусть напишут первое, а второе добудем здесь. — Я отодвинул чашку. — И, Александр Михайлович. Одна просьба.

— Слушаю.

— Пока я не увижу оригиналы и ответ из Парижа — никаких арестов. Ни одного человека.

Орлов вынул портсигар, положил его на мрамор столика.

— Опоздали, товарищ Брежнев. Позавчера пришла шифровка: девятнадцать фамилий, четверо в Барселоне, остальные здесь. Предписано начать в десятидневный срок и доложить об исполнении.

— Кто подписал?

— Центр. — Пауза. — Больше я вам не скажу, и вы бы на моём месте не сказали.

— Сколько осталось?

— Восемь дней. Два я потратил на то, чтобы решить, показывать вам ведомость или нет.

— Значит, времени в обрез. Узнавайте, что происходит в секретариате Троцкого. Если оттуда подтвердят — берите всех девятнадцать, и займемся ими вплотную. Если не подтвердят, а вы их всё-таки возьмёте, то компания, что возит чешские пистолеты через Порт-Боу, заляжет, а дно, и заново мы её найдём нескоро.

— Логично. А теперь послушайте, как это выглядит с моей стороны. Шифровка адресована мне, срок стоит в ней, и пропускаю его тоже я. Дальше два варианта. Первый: вы правы, заговор подтвержден, я молодец, предьявляю результат. Второй: вы ошиблись. Тогда я — резидент, который не выполнил прямое указание, потому что его попросил человек из чужого ведомства. Товарищ Брежнев, меня же сразу отзовут. Вы знаете, чем последний год кончаются такие отзывы.

— Знаю.

— Вас, вероятно, тоже отзовут. Но с вами будут разговаривать. Вы член ЦК.

— С членами ЦК в этом году тоже разговор недолгий. — Я подождал, пока мимо пронесут поднос. — Докладывайте в Центр как есть, Александр Михайлович. Аресты задержаны по требованию представителя ЦК. Не «по согласованию» и не «по рекомендации» — по требованию. Если я ошибся, ошибся я один.

— Это ваше распоряжение или просьба?

— Считайте, что распоряжение.

— Тогда мне понадобится бумага.

— К вечеру будет у вас. — Я встал, оставляя на столике купюру в одну песету.

— Восемь дней, — напомнил Орлов. — Считая сегодняшний.

Мы вышли на площадь порознь, с разницей в семь минут. Подходя к своему Бьюику, я думал о том, что бумагу надо было написать сегодня же.

Только вот в каком кабинете её однажды прочтут вслух, если я ошибся…

Интерлюдия.

Наши переоборудованные ТС-22, прозванные языкастыми аэродромными техниками «троянскими пегасами», взлетали в четверть третьего — как раз, когда посты ВНОС подтвердили возвращение крупной группы бомбардировщиков. Эскадра немецких Юнкерсов и итальянских Савой возвращалась к себе на базу в Македе. Наши сбили то ли два, то ли три самолета, и теперь двум перекрашенным ТС-22 надо было встроиться в ордер дезориентированного противника.

Прокофьев поднял машину тяжело, длинным разбегом, вытянув её от самого дальнего края поля, — тридцать пятидесятикилограммовых бомб в шахтах и полные баки — это не шутки. Ведомая машина пошла следом с интервалом в полминуты; вёл её Фёдор Тищенко. Над окраиной развернулись влево, к югу, и сразу полезли к трём тысячам.

В грузовой кабине, где раньше возили ящики с И-15, теперь было пусто и гулко. Гриша Лапин лежал на животе у переднего колодца, где ему сколотили из досок настил, и в четвёртый раз проверял связку тросов. Ему было велено сбрасывать серией, с интервалом в две десятых, и он повторял порядок действий вслух, как молитву.

Отто Лемке сидел за рацией, надев одно ухо наушника и оставив второе свободным.

Расчёт был такой: болтаться южнее итальянского маршрута, вне поля зрения передовых постов, и дождаться, когда те пойдут обратно, — между четырьмя и пятью. Не в строй, это заметят сразу. Позади и ниже, отставшими. У возвращающихся с бомбёжки всегда кто-нибудь отстаёт.

За линию фронта перешли в стороне от дорог, на четырёх тысячах.

Внизу поплыла чужая земля — та же жёлто-бурая, в оливковых полосах, с белыми деревушками, ничем не отличавшаяся от своей. Дьяков впервые за весь полёт заговорил:

— Обратно так же пойдём?

— Обратно как получится, — сказал Прокофьев.

В шестнадцать десять Лемке поднял руку.

Он слушал минуты три, потом стянул наушник на шею.

— Идут, — сказал он. — Кто-то из них тянет на одном моторе, просят держать высоту. Их ждут.

— Сколько?

— Не понял. Считают по звеньям.

— Иван Матвеевич, — сказал Лапин снизу, — вижу.

Они шли выше и правее, на пяти тысячах, — растянутая, неровная колонна, десять или одиннадцать «Ю-52», трёхмоторных, тупоносых,