Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

За полосой снова взревели моторы. Дежурные И-15 уходили к Мадриду. Сегодня им предстояло бросать мелкие бомбы по переднему краю, а потом возвращаться прикрывать город, и ни на то, ни на другое их толком не хватало. Обычного решения у нас не было.

Я ещё раз посмотрел на ТС-22.

Советского бомбардировщика у нас тут пока нет. Значит, на их аэродром полетит немецкий.

И что-то подсказывает мне, что наведет он там лютого шороху!

Как только решение было принято, Смушкевич приказал разобраться с бомбодержателями.

Бомбовые шахты нашлись там, где им и полагалось быть. Механики вскрыли настил грузовой кабины, содрали фанеру — под ней открылись три вертикальных колодца, зашитых ещё на заводе. Внутри, в масле и заводской пыли, стояли кассеты.

Приводы уцелели все до одного, тросы держали, замки туго, но ходили.

— Ни разу не пользовались, — сказал начальник технической службы, обтирая пальцы ветошью. — Как поставили, так и закрыли.

— И слава богу. Значит, целые. Сколько он возьмет?

— Полторы тонны, как по паспорту положено. — заверил меня механик. — По сколько вешаем?

— По пятьдесят килограмм.

Конечно, лучше бы применить совсем малокалиберные бомбы и накрыть ими сразу большую площадь. Но их в наличии не было — только пятидесятки.

Впрочем, при удачном сбросе тридцать пятидесятикилограммовых бомб тоже наделают делов!

— Тридцать за один заход вдоль стоянки. — Взяв карандаш, Смушкевичнабросал на обрывке кальки прямоугольник, а внутри два косых ряда чёрточек. — Если стоят вот так, — накроем всё. Если рассредоточены — половину. Второго захода не будет.

— Значит, выделим две машины!

Яков Владимирович задумчиво кивнул.

— Значит, две. Первая по стоянке, вторая по тем, кто уцелел и побежал. И если первую снимут на подходе, задача всё равно закроется.

Он сказал это ровно, как о расходе бензина.

— А если снимут вторую?

— Тогда мы потеряем четырёх человек и половину результата. — Смушкевич сложил кальку вчетверо и сунул в карман. — Леонид Ильич, я вам сразу скажу: обе машины вряд ли вернутся. Такого везения не бывает. Вы это в Москву заранее напишите, чтобы потом не объясняться задним числом.

Затем встал вопрос с опознавательными знаками. Мне как-то очень не хотелось малевать на наши самолеты свастику. Но, как выяснилось, в этом и не было необходимости. Все немецкие машины над Испанией летали с испанскими эмблемами: чёрные диски на крыльях, и белый косой крест, (называвшийся почему-то «крест Бургундии») — на руле направления. И никаких балочных крестов вермахта, никакой свастики… потому что официально никаких немцев здесь нет.

— Официально их нет, — повторил я. — А неофициально они каждый день над Мадридом.

— Именно так, камарада.

Диски и косые кресты нанесли за ночь. Республиканские полосы закрасили в два слоя, и краска легла плохо: старое проступало, если смотреть сбоку и против солнца. Борт пришлось перекрашивать целиком, а утром механик развёл в ведре пыль с отработкой и прошёлся тряпкой по свежему, от мотора к хвосту.

— С ремонта чистыми не прилетают, камарада.

Экипажи Смушкевич подбирал сам. Командиром первой машины он поставил Ивана Прокофьева, и фамилию эту я услышал впервые.

— Линейный лётчик, сорок лет, — пояснил Смушкевич. — Москва — Ташкент, почта и грузы, три года. Часов на этой машине у него больше, чем у всего нашего Сото — на своих.

— А в бою?

— Ни разу.

Действительно, казалось, что Прокофьев чувствует себя в ТС-22, как усебя дома. Все его характеристики он знал явно не по учебникам и таблицам.

— Иван Матвеевич, — спросил я его, — вас не смущает, что вы всю жизнь возили мешки почты, а теперь придётся кого-то бомбить?

Прокофьев подумал.

— Смущает. Вдруг не попаду!

— Ну, бомбы-то штурман за вас сбросит.

— Так-то оно так, но… Штурман сбросит лишь там, куда я подлечу!

Штурманом-бомбардиром пошёл Гриша Лапин, двадцатитрёхлетний, скорый на язык, из бомбардировочной школы: учили на Р-5, обещали СБ. Вторым пилотом — Сергей Дьяков, молчаливый и мрачный, единственный в экипаже, кто до этого стрелял по живым людям.

А радистом Смушкевич взял немца. Отто Лемке был натуральный, прирожденный немец из Гамбурга, бежавший в СССР в 23-м. Теперь он сидел в углу мастерской у снятой с борта рации. Перед ним лежала школьная тетрадь, исписанная столбиком до середины: позывные, частоты, часы. Дописав строчку, он поднял голову.

— Товарищ Лемке, вам объяснили задачу?

— Да.

Он говорил по-русски медленно, с длинными паузами — не подбирая слова, а просто так разговаривал.

— Вы понимаете, что придётся отвечать на запросы по-немецки? И что отвечать надо будет так, чтобы вам поверили?

— Я родился в Гамбурге, — сказал он. — Мне поверят.

— И вы понимаете, куда мы летим?

Поняв, что я имею в виду, он многозначительно посмотрел на меня.

— На аэродром, где стоят самолёты, которые бомбят этот город. — Пауза. — Я знаю, кто в них сидит. Половина — итальянцы. Половина — немцы, с которыми я, может быть, в двадцать третьем году стоял в одном оцеплении. С разных сторон.

Больше я его ни о чём не спрашивал.

За окном мастерской весь день погромыхивало на западе. К вечеру канонада подошла еще ближе: от ударов подрагивало стекло в раме и позвякивал ключ, брошенный на верстаке. Вслух этого никто не отметил. Но когда стемнело, переноски зажигали уже с оглядкой на дверь, а мой испанец между делом спросил, далеко ли отсюда до Валенсийской дороги.

Утром меня позвали к телефону.

— Леонид Ильич? — голос Берзина в трубке звучал глухо и с провалами, линия из Мадрида работала отвратительно. — Помните ваш вопрос про автоматическое оружие?

— Конечно, помню.

— Нашёл вам человека. Он может привезти то, что вы просили, и, кажется, кое-что сверх того. Завтра, в полдень. Кафе «Комерсиаль» на Глориета-де-Бильбао, знаете?

— Найду.

— У него будет «Юманите». — Берзин помолчал. — И вот что, Леонид Ильич. Не удивляйтесь тому, кто придёт.

— А кто придёт?

В трубке щёлкнуло, и линия умерла.

* * *

Мадрид за неделю стал другим городом.

На Гран-Виа — её успели переименовать в проспект России — вдоль тротуаров стояли грузовики с мебелью. На мешках сидели женщины, замотанные в одеяла. Очередь у мясной лавки на углу тянулась метров на семьдесят и не двигалась вовсе: лавка была закрыта, но никто не расходился.