Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд
Документов у них, разумеется, не было — по условиям операции их и не могло быть, — а машина стояла в поле с чёрными дисками на крыльях. Фёдора Тищенко с его людьми поставили к насыпи и продержали там до темноты, и, судя по тому, как Тищенко рассказывал об этом потом, поставили всерьёз.
— Кричу им: русо! Русо! А они мне: конечно, русо. Все русо.
Он всё-таки додумался потребовать телефон и сказать, чтобы позвонили в Сото и назвали одно слово. Слово назвали ближе к полуночи, после третьего звонка, из штаба бригады. К рассвету всех четверых привезли обратно, злых, невыспавшихся и совершенно счастливых.
Тищенко слез с грузовика последним, в чужой шинели, с рассечённой бровью, и первым делом спросил, довёл ли Прокофьев машину и что с радистом. Ему сказали, что довёл и что радист в госпитале. Тогда он сел прямо на землю у колеса и минуты три просидел так, жадно затягиваясь папиросой.
А семь двадцать утра на Македу ушёл разведчик, древний Р-5 с фотоаппаратом. Вернулся он через два часа с пробитым стабилизатором и катушкой плёнки.
Плёнку проявляли в мастерской, в кладовке, завешенной одеялами. Мокрые отпечатки разложили прямо на столе командного пункта, придавив по углам стаканами.
Как только на белых глянцевых листках проступили контуры вражеского аэродрома, сразу стало ясно — попали. Македа с четырёх тысяч выглядела как аккуратно вытоптанное пепелище.
— Ну что, считаем! — радостным тоном произнес Смушкевич.
Он взял карандаш и начал ставить крестики. Считал он медленно и вслух, и никому не разрешал заглядывать через плечо.
— Полностью сгоревших, с обломками на месте стоянки — одиннадцать. — Карандаш пошёл дальше. — Ещё четыре — вот, вот, вот и вот — стоят, но у двух отсутствуют крылья, а у двух видны серьезные повреждения конструкции. Это тоже списываем им, восстановить нельзя.
— Пятнадцать, — с торжеством в голосе произнес Рычагов. — Их в воздушном бою попробуй возьми, а тут — одним махом! Ух, орлы!
— Пятнадцать. Дальше идут повреждённые, их я считать не буду, потому что не знаю, насколько. Три транспортника в дальнем конце — сгорели. Ангар — вот, крыши нет. Что было внутри, отсюда не видно, и я не берусь гадать.
Он положил карандаш и посмотрел на снимки ещё раз.
— Значит, так, — сказал он. — Пятнадцать бомбардировщиков, транспортников и Хенкелей подтверждаю. Всё остальное — в графу «предположительно», и в Москву я советую отправить именно эти цифры, а не те, которые сейчас разносят по аэродрому.
По аэродрому к тому часу гуляла цифра «сорок».
Смушкевич взял верхний отпечаток, посмотрел на него против света и передал мне. Две косые линейки, крыло к крылу, всё на виду.
— Месяц назад у нас в Сото стояло точно так же, — напомнил я.
— Стояло, — подтвердил Рычагов. — Теперь такого никогда не будет!
В тот же день пришли СБ: их разгрузили в Картахене, собрали и перегнали двумя партиями, и садились они при полном зрительном зале, потому что смотреть сбежался весь аэродром. Порадоваться толком не успели. К вечеру мятежники вышли к Каса-де-Кампо и Университетскому городку, марокканцы форсировали Мансанарес, бой пошёл в городской черте — за корпуса факультетов, за парк, за мост, — и с крыш центра было видно, как горят деревни на западе, где к городу подходили колонны генерала Мола.
* * *
Берзин приехал в Сото поздно вечером, без предупреждения, серый от бессонницы. Плаща он не снял и садиться не стал.
— Леонид Ильич, оружие у вас есть?
— Есть.
— Возьмите. И поедемте.
— Куда?
— В Мадрид. Сегодня ночью я беру одну квартиру. — Он посмотрел на часы. — И мне нужно, чтобы вы посмотрели на неё своими глазами, потому что докладу моего ведомства в Москве поверят вполовину, а вашему-целиком.
Ехали с синими фарами, сорок километров в час, в темноте, которая на подъезде к городу становилась не чернее, а рыжее — от зарева на западе. Документы проверили дважды, оба раза разные комитеты, оба раза — толком не глядя.
— Вы встречались с Орловым, — по дороге заговорил Берзин.
— Встречался.
— Он показывал вам список?
— Да.
— Так вот, я всю неделю потратил на то, чтобы её опровергнуть. — Он говорил, глядя вперёд, на дорогу. — Не смог. Хуже того: нашёл своё. Двадцать шестое октября, Аликанте. Разгрузка судна под французским флагом, груз по документам — сельскохозяйственный инвентарь. Двенадцать ящиков ушли не на склад, а на грузовик анархистского комитета обороны. Мои люди этот грузовик вели. Он приехал не в комитет.
— А куда?
— Туда, куда мы едем. Внизу редакция, над ней три этажа жилых квартир. Ящики оттуда расходились три ночи подряд, мелкими партиями. Кто такие «свои», которые их раздают, я выясняю восьмые сутки.
— И что у вас складывается?
— Скверно складывается, Леонид Ильич. Сначала выступают анархисты — под своими лозунгами, за свои обиды, которых у них накопилось предостаточно. Патрули, склады, телефонная станция, комитеты. Правительство бросает на них то, что снято с фронта. А когда город стоит на ушах и фронт держать некому, приходят те, у кого готова программа и готовы люди. И берут власть под лозунгом наведения порядка.
— Это ваш вывод или чей-то?
— Мой, и не только. — Лица его в темноте я не видел, слышал только напряженный голос. — И который совпал с орловским до запятой, чего я ему, разумеется, никогда не скажу.
Машину оставили за углом, на Аточе, в трёх кварталах от Пуэрта-дель-Соль. У входа в метро вповалку спали люди, подстелив пальто, и от решётки тянуло тем же тёплым, что и в кафе на Глориета-де-Бильбао. Дальше пошли пешком.
Артиллерия за Мансанаресом била глухо, ровно, без пауз, и на этот звук в городе уже никто не поднимал головы.
Людей у Берзина было десять: двое своих, в штатском, и восемь штурмовых гвардейцев в синих комбинезонах, с карабинами, под командой лейтенанта лет двадцати пяти. Двоих лейтенант сразу увёл во двор, к чёрному ходу. Улица оказалась короткой и узкой, дом — третьим от угла. Внизу и правда была редакция: витрина заклеена крест-накрест бумажными полосами, за стеклом стопки не распроданных номеров и вывеска какого-то еженедельника, каких в Мадриде пруд пруди.
Подъездная дверь была не заперта. Внутри — кафель, в Испании его любят, чугунные перила, шахта лифта без кабины и