Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова

— Сюда! — Рыжеусый дозорный с силой подтолкнул Ивана к низкой дверце в бревенчатой стене и, открыв ее тяжелым пинком, впихнул его в темноту. Иван вскинул руки, чтобы не упасть, и уперся в стены по обе стороны от себя. Помещение, в котором он оказался, было похоже на каморку без окон, тесную, как гроб.

Дверь захлопнулась с глухим зловещим стуком, снаружи лязгнул засов. Какое-то время Иван стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и выжидал, когда глаза привыкнут к кромешному мраку, надеясь хоть что-нибудь разглядеть. Однако надежды не сбылись — видимость так и не улучшилась, и тогда он начал исследовать пространство на ощупь.

Главное, что его сейчас интересовало — это наличие окон. То, что сюда не проникал свет снаружи, еще не означало, что окон нет совсем, они могли быть закрыты ставнями — так рассуждал Иван, шаря руками по дощатым стенам в поисках чего-то похожего на зазор между досками, который мог оказаться оконным проемом. Его пальцы скользили по сухому шершавому дереву, но не находили ничего, за что можно было зацепиться. Исследовав каждый сантиметр окружающего пространства и не обнаружив никаких проемов, кроме одного — дверного, закрытого толстой дверью, запертой на железный засов, он с тяжелым вздохом опустился на пол. Тот был на удивление чистым — вероятно, в этой каморке пленники бывали нечасто.

В углу нашлась охапка душистой, никем не примятой соломы, которая, видимо, служила постелью. Где-то близко попискивали мыши, и пахло мышиным пометом, но по сравнению с вонью, стоявшей в самой избе, этот запах показался Ивану вполне сносным. Усевшись на солому, он обхватил колени руками и попытался собраться с мыслями. Надо было признать, что выбраться отсюда не получится. Даже если ему каким-то чудом удастся выбить дверь, она выведет его прямиком в комнату с дозорными. Четверо против одного. Шансов нет. Неужели конец?

Он прикрыл глаза и расслабился, пытаясь успокоить нервы. Мысли беспорядочно метались в голове, как мухи, потревоженные мухобойкой, но тишина, нарушаемая лишь мышиным писком и далеким храпом, подействовала на него умиротворяюще.

«Может быть, это еще не конец, — пришла наконец в голову первая здравая мысль, а за ней длинной вереницей потянулись и другие: — Вряд ли они хотят меня убить, иначе не заперли бы здесь. Что мешало им разделаться со мной сразу? Нет, скорее всего, у них другие планы, ну или они пока не решили, как поступить, а значит, какое-то время я еще поживу. И надо потратить это время с пользой».

Растянувшись на соломе, Иван позволил себе уснуть. Он не знал, что его ждет, кроме одного — наступит момент, когда дверь в каморке откроется, и он должен быть к этому готов.

Ему приснилась девушка в белом платье. Она шла по лесу, с каждым шагом углубляясь в глухую чащу, и манила его за собой. Иван бежал, пытаясь ее догнать, и чувствовал, как земля проваливается под ним, как ноги увязают в трясине, цепкой, жадной, тянущей вниз, но он не останавливался и не поворачивал назад, потому что знал: там, впереди, его ждет спасение.

***

А в это время Заряна кралась по темным деревенским закоулкам, приближаясь к хоромам. Она возвращалась от бабушки Ульяны, к которой зашла, чтобы утешить ее, убитую горем из-за исчезновения Мирона и Алисы. Старуха сидела у печи, неподвижная, как каменное изваяние, и ее слепые глаза смотрели в пустоту. Она казалась безучастной ко всему, но Заряна знала: самые страшные душевные раны возникают не у тех, кто выплескивает горе со слезами, а у тех, кто прячет его глубоко внутри. Она держала бабушку Ульяну за руку, гладила ее по голове и говорила, говорила обо всем подряд, лишь бы не дать ей погрузиться в горькую черную бездну страдания. В конце концов та уснула, и Заряна, тихо выскользнув за дверь, отправилась домой.

Закат давно отгорел, и, хотя еще окончательно не стемнело, большинство окон в хоромах были уже темны, но в светелке деда Гордея на втором этаже еще горели свечи, а на стенах двигались тени, в которых Заряна узнала фигуры жрецов Велемудра и Богумила.

Это показалось ей странным.

Обычно дед Гордей ложился спать раньше всех, а совещания с жрецами и беседы с жителями назначал на утро, по вечерам же он никогда не занимался решением важных вопросов и любил повторять, что утро вечера мудренее. Что же произошло? Почему он пригласил к себе жрецов так поздно? Уж не связано ли это с появлением незнакомца, которого дозорные задержали у околицы пару часов назад?

Вспомнив, как тот незнакомец провожал ее взглядом, когда она шла по улице, Заряна почувствовала трепет в душе, словно вот-вот должно было случиться что-то очень хорошее. Она смотрела на него недолго, и расстояние между ними было довольно большим, но каким-то чудом его образ запомнился ей в мельчайших деталях и с тех пор не выходил у нее из головы.

И почему-то ей очень хотелось встретиться с ним снова.

Он был молод и хорош собой, а еще он был другим, совсем не таким, как деревенские парни — казался умнее, что ли. Заряна не могла объяснить себе, почему у нее складывалось такое впечатление, ведь ум определяют по словам или поступкам человека, а не по одному мимолетному взгляду, и все же… Этот парень выглядел так, словно знал все на свете — не в том смысле, что ему были известны чужие тайны, а в том, что он, казалось, изучил весь мир так же хорошо, как Заряна свою деревню и все леса и болота вокруг. В нем было что-то настолько притягательное, что Заряне хотелось идти за ним, куда бы он ни повел, хоть на край света.

Перед тем, как дозорные схватили его, Заряне показалось, что он рвался к ней, как будто хотел что-то сказать. Ему даже удалось перепрыгнуть через плетень, но его схватили и повели в сторожку. Охваченная любопытством, она собиралась подойти и узнать, что происходит, но потом увидела деда Гордея, который плелся следом за ними, мрачный как туча, и у нее мгновенно пропало желание в это вмешиваться. Однако любопытство никуда не делось и разгорелось еще сильнее из-за того, что дед Гордей и жрецы решили посовещаться в такое позднее время.

Заряна поняла, что ей не будет покоя, если она не узнает, о чем