Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Глава 20

До первого ответа

Глава 20. До первого ответа

Омск, ноябрь — декабрь 1835 года

За первый вечер мы прочли немного. Руднёв утомился раньше, чем ожидал, и сердился на себя, когда попросил остановиться. Я закрыл тетрадь, не предлагая закончить страницу, но он всё равно увидел, куда смотрю, и велел оставить закладку там, где действительно остановились. Не в удобном конце, не возле вывода — посреди описания, которое нам предстояло продолжить.

Утром я вернулся к этой строке один. В ней не было ни моего имени, ни предположения о пассажире. Только состояние Щеглова и короткая отметка о том, что мы боялись сделать хуже. Я мог восстановить тот день яснее, чем хотелось, но не мог добавить к нему знания, которого тогда не имел. Даже теперь, после всех записей, не было доказательства, что наша нерешительность отняла у него жизнь. Я понимал это и всё равно иногда начинал судить себя так, будто мог знать заранее.

Когда Руднёв проснулся, я прочёл ему строку ещё раз. Он долго молчал, затем попросил не обсуждать, кто оказался трусом. Вопрос, по его словам, не помогал ни Щеглову, ни нам. Нужно было выписать, что мы наблюдали, чего не проверили и в чём были уверены напрасно. Я приготовил чистый лист и вдруг почувствовал почти прежнюю досаду на его педантичность. Обрадовался этой досаде: рядом снова сидел врач, которому можно возражать.

Следом шёл Пётр. Я собирался читать сам, но Руднёв попросил тетрадь и устроил её на коленях. Несколько раз останавливался на одной странице. Я знал, где именно: описание жара, время, которое мы сумели отметить, и следующая запись, сделанная уже другим настроением. В тетради между ними не было большого расстояния. В жизни было достаточно, чтобы надежда успела сделаться почти уверенностью.

— Семнадцать, — произнёс Руднёв наконец. — Опять читаю и опять кажется, что он был старше.

Я тоже помнил Петра старше. Тот работал, задавал вопросы, старался говорить как человек, которому доверяют серьёзное дело, и мы слишком легко принимали старание за взрослую способность выдержать всё, что приносит ответ. Его смерть не позволяла просто поставить рядом с опытом причинную стрелку, но и отделить нашу работу от того, каким мы сделали его последние дни, было нельзя.

Руднёв вернул тетрадь и попросил переписать не только признаки, но и то, как мы их поняли. На отдельном листе пришлось оставить две разные строки: что случилось и что нам хотелось из этого вывести. Вторая оказалась длиннее первой. Я смотрел на неё, потом зачеркнул слово «передача», заменив вопросом. Доктор заметил исправление и кивнул.

Мы не обсуждали, кого следует оправдать. Временами я хотел сказать, что Пётр сам просил, что мы не обещали, что делали осторожно. Все эти слова были в памяти, но на листе они не объясняли, почему я так долго считал сильную реакцию признаком близости к успеху. Я оставил их за пределами расчёта и впервые смог прочитать запись до конца, не прерываясь на защиту собственных намерений.

Разбор занял больше недели. Бывали дни, когда Руднёв не мог работать вовсе, и тогда я занимался обычными письмами, помогал в доме, относил еду детям Анны. Она не спрашивала каждый вечер, нашли ли мы ответ. Один раз заглянула, увидела разложенные страницы, принесла поднос и потребовала освободить половину стола. Доктор принялся доказывать, что порядок нарушать нельзя, потом сам взял чашку и признал, что мы давно не ели.

Мы возвращались к Савве, к сыворотке, к переливаниям, к попыткам, где кровь давали выпить. В записях иногда стояло «сразу»; теперь это слово оказалось почти бесполезным. Руднёв спрашивал, что происходило между получением крови и приёмом. Я вспоминал ткань, разговор, перевязку, движение от одного стола к другому. Там, где нам тогда казалось, что промедления не было, обнаруживалось несколько действий, которые никто не считал частью опыта.

Мне хотелось установить минуты точно. Симбионт помогал вернуть комнаты, лица, слова, но часов в комнатах от этого не появлялось. Я не мог увидеть стрелку, на которую тогда не смотрел. Мы записывали возможный промежуток, рядом ставили сомнение, и постепенно чистая таблица превратилась в неудобный лист с уточнениями на полях.

— Вы ведь не станете потом убрать эти оговорки ради красивого ответа? — спросил доктор.

Я ответил, что не стану. Он улыбнулся: сам однажды убрал бы, если бы слишком захотел убедить читателя. Мы оба понимали, о каком читателе теперь думаем. Мне предстояло принять решение, а ему хотелось, чтобы я принял его; ни один из нас не мог считать себя совершенно беспристрастным.

В нескольких случаях, где кровь использовали быстрее, реакция была заметнее. Жар, слабость, боль, изменение пульса. Там, где она стояла дольше или подвергалась обработке, иногда не происходило ничего похожего. Это не давало ровной зависимости: больные были разные, состояния разные, сами способы различались. Руднёв заставил меня вписать исключения в тот же лист, а не оставить на другой странице. Мне это не понравилось именно потому, что было правильно.

— Возможно, мы просто ищем, как причинить больше вреда, — сказал я однажды. — Старая кровь не действует, свежая вызывает болезнь. А мы всё называем приближением.

— Возможно, — согласился он. — Пишите. Это одно объяснение.

— Тогда зачем второе?

— Потому что первое тоже не доказано. Может быть, что-то вне тела теряет способность действовать. Может быть, не теряет, а мы смешали разные причины. Оба предположения надо оставить. Я не намерен пить вашу кровь только потому, что мы умели сделать таблицу.

Он устал и откинулся на подушки. Я убрал лампу подальше от лица. Некоторое время мы слушали, как за стеной дочь Анны объясняет матери, что после свадьбы не станет приходить каждый день. Анна отвечала, что каждый день и не нужно, а потом перечисляла дела, ради которых всё-таки нужно. Руднёв открыл глаза и попросил не закрывать дверь до конца: этот разговор помогал ему думать о чём-нибудь кроме собственного