Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Я спросил, сердится ли он на меня за это. Руднёв покачал головой, затем поправил себя: иногда сердится, когда я начинаю жалеть его так, будто он лишился всей жизни, а не части здоровья.

— У меня были эти годы, Михаил. У Анны тоже. Я не хочу, чтобы вы рассказывали о них только как о том, сколько мы потеряли. Мы прожили здесь почти два десятилетия. Вы — вместе с нами. Я хочу ещё, но это не делает прежнее недостаточным.

Он замолчал, закрыв глаза. Я остался сидеть и слушал двор. Кто-то прибивал доску, лошадь стучала копытом, Анна звала человека, который обещал вернуться до темноты. Дом продолжал существовать, и впервые мне не хотелось потребовать, чтобы он остановился и признал наш страх самым важным.

Тем временем. Омск, осень 1835 года

В городе готовились к холодам без общего решения, что наступила новая часть жизни. Покупали топливо, чинили сани, вспоминали обещания, которые летом казались несрочными. В мастерскую приходил заказчик, уверявший, что его работу следует закончить первой; в лавке откладывали товар знакомому человеку, а потом жалели, потому что другой предлагал наличные. Город рос не только новыми зданиями. В нём становилось больше дел, которые требовали ответа сразу от нескольких людей.

Возле госпиталя два мужчины ожидали врача. Один держал узел с вещами родственника, второй пришёл спросить о больном и не знал, стоит ли ждать. Они говорили о погоде, потом о дороге, потом снова о погоде. Такой разговор позволял не произносить вопрос, ради которого оба стояли у двери. Врач, выйдя, сперва подошёл к одному, и другой отвёл глаза, предоставляя чужой беде хотя бы несколько шагов уединения.

На другой улице женщина считала оставшиеся свечи. Ребёнок просил зажечь ещё одну, потому что хотел читать, она велела придвинуться к столу. Через двор сосед звал сына убрать инструмент с сырой земли. Эти голоса не попадали в донесения о состоянии Омска, но из них складывалась жизнь, которую каждый боялся потерять по-своему. Старый врач Руднёв принадлежал ей больше, чем предполагал список его должностей: люди помнили руки, помощь, раздражение, поздний приход и возвращённую надежду.

В начале ноября я рассказал Анне о разговоре. Не раскрыл новую тайну: она знала достаточно, чтобы понимать, чем мы занимались и чего не умели. Однако последнее предположение мы до сих пор обсуждали вдвоём, как будто могли сохранить всё происходящее в той части дома, где стоял запертый шкаф. Я объяснил про время вне тела, про слабость наблюдений и желание Руднёва принять кровь непосредственно, не оставляя ей ни чашки, ни ожидания.

Анна слушала долго, не задавая вопросов. Потом спросила, значит ли это, что прежде моя кровь не могла помочь никому. Я ответил, что не знаем. Что реакция не равна помощи. Что даже если условие угадано, мы можем не знать ещё нескольких. Ей это не понравилось, и мне было почти приятно видеть обычное раздражение вместо испуга.

— Значит, вы хотите дать ему то, от чего может стать хуже, — сказала она.

— Он хочет. Я пока не согласился.

— А вам хочется, чтобы согласилась я, и тогда легче будет?

Я не сразу нашёл ответ. Анна смотрела прямо, не пытаясь быть деликатной.

— Наверное, — признал я. — Хотя пришёл не за этим.

Она отвела взгляд к своим рукам. В кухне уже было тепло, но больную кисть она всё равно держала под краем шали.

— Я не могу решить за вас, — сказала она. — И не хочу. Если всё станет плохо, я не смогу сказать себе, что только подала совет. Я его тоже люблю, как человека из нашего дома. Мне хочется, чтобы вы нашли верный способ и знали заранее. А вы не знаете.

Мы молчали. Мне хотелось услышать хотя бы, что она не считает меня чудовищем, и я постыдился этого желания: Руднёв лежал за стеной, а я всё ещё пытался устроить собственное будущее раскаяние.

— Вы думаете, надо отказать? — спросил я.

Анна покачала головой, потом сердито вздохнула.

— Думаю, надо ещё раз выслушать его. Не сегодня после боли. Не когда вы оба не спали. И не так, чтобы он угадывал, какой ответ успокоит вас. Я попробую тоже поговорить, если он захочет. А вам я ничего обещать не стану.

Она пошла к доктору на следующий день. Я не входил, не прислушивался намеренно, хотя слышал голоса и несколько раз останавливался возле двери. Разговор продолжался долго. Когда Анна вышла, глаза у неё были красные, но она занялась обычным делом и только вечером сказала, что Руднёв объяснил ей то же самое, что мне.

— Он боится, — добавила она. — Не ведёт себя как герой, который решил всё ради науки. Ему жить хочется. И мне хочется, чтобы жил. Я не знаю, что вам с этим делать. Только теперь хотя бы знаю, что он не притворяется спокойным для нас.

Я поблагодарил. Анна кивнула и попросила достать с полки большую миску: собиралась отнести часть еды старшим детям. Внучка плохо спала, молодая мать уставала, помощь требовалась и там. Я достал миску, помог сложить всё в узел и вдруг почувствовал благодарность за необходимость делать простое, не превращая это в бегство от разговора.

На следующий вечер я открыл шкаф. Ключ долго лежал возле обычных бумаг, и я несколько раз брал его, не доходя до двери. Теперь достал тетради, положил на стол и сперва сам просмотрел первые страницы. Там было мало аккуратности, много нетерпения и несколько слов, от которых я по-прежнему не мог отвести глаз. Щеглов. Пётр. Савва. Не сведения о случаях, а люди, имена которых я когда-то произносил вслух.

Руднёв ждал в комнате. Я принёс не все записи сразу, чтобы не положить ему на колени двадцать лет нашей жизни, и сказал, что готов ещё раз разбирать. Не соглашаться, а разбирать. Доктор посмотрел на тетради, потом на меня, и я увидел, что ему тоже нужно время, прежде чем ответить.

— Хорошо. Только не будем торопиться ради того, чтобы вы скорее сказали да. Если из записей получится, что основания ещё слабее, чем думали, запишем это тоже.

Я кивнул. Он попросил поставить лампу ближе и отодвинуть чашку от края. Я сделал, сел рядом, открыл первую тетрадь. Почерк на ней был уверенным, почти молодым. За стеной Анна кому-то объясняла, где оставить тёплую воду, и я подумал, что именно этот звук