Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Ты здесь не понимаешь, — сказал он. — Ты ходишь. Для хождения места много, но не возле людей, которым работать надо.

— Значит, хозяин уже мешает?

— Если хозяин три раза спрашивает одно и то же — мешает. Доктору плохо?

Я отвернулся к складу. Кочетов не требовал ответа. Дождался, пока я сам скажу, что плохо, и спросил, нужен ли он вечером. Я ответил, что пока не знаю. Он кивнул и вернулся к работе, а я остался возле ворот, испытывая досаду на человека, который увидел меня точнее, чем мне хотелось.

Дома нашёл Анну на кухне. Она резала капусту, иногда откладывала нож и разминала пальцы. Я спросил про муку, потом про деньги на дрова. Она отвечала, пока не поняла, что мне не нужны ответы. Положила нож, вытерла руки и велела сесть, если я собираюсь ещё долго стоять над ней.

Я сел. Некоторое время мы молчали, слушая, как в соседней комнате дочь разговаривает с невесткой и ребёнком. За лето девочка научилась поворачивать голову на голос, улыбаться знакомым лицам и сердиться, если взрослые занимались не ею. Каждая новая её способность вызывала обсуждение, которого Руднёв по возможности не пропускал. Сегодня его дверь была прикрыта, и никто не звал туда с обычными новостями.

— Он просил оставить в покое? — спросил я.

— Просил поспать. Я велела говорить тише, не молчать. Здесь люди живут, Михаил Андреевич.

Мне хотелось возразить, что я это знаю. Вместо этого я спросил, как она думает, что нужно делать. Анна посмотрела с усталой неприязнью к вопросу, который предполагал слишком много.

— Сейчас? Закончить капусту. Потом принести ему еду, спросить, хочет ли. Если не хочет, оставить немного на вечер. Вы про что спрашиваете?

— Про всё.

— Про всё я не умею. Вы тоже. Только вы сердитесь, когда выясняется.

Она снова взяла нож, но не стала резать. В комнате ребёнок рассмеялся, и Анна повернула голову к двери; улыбнулась на секунду, затем вернулась ко мне.

— Вы с ним сегодня говорили?

— Спрашивал, как спал.

— Это не разговор. Я тоже спрашивала. Он сказал, что лучше, чем я думаю, и хуже, чем ему хотелось бы. Потом попросил найти старое письмо. Я нашла, посидела, он рассказал, почему хочет его перечитать. Вы только спрашиваете, где болит, а потом идёте что-нибудь устраивать.

— Ему нужна помощь.

— Нужна. И вы нужны. Не только руки ваши.

Я начал сердиться, но Анна уже смотрела не на меня. Пальцем двигала маленький кусок капусты по доске, словно забыла, зачем положила его отдельно.

— Мне тоже страшно, — сказала она. — Когда он ночью кашляет и потом замолкает, я лежу и жду, чтобы ещё раз кашлянул. Понимаю, что желаю человеку кашля, лишь бы услышать. Утром встаю и опять делаю всё обычное. Вы иногда думаете, что, если я считаю деньги, значит, не замечаю, что происходит.

Я опустил глаза. Она не смотрела, понял ли я. Ей было достаточно сказать.

— Он вырастил моих детей почти вместе со мной. Лечил, ругал, учил читать то, что мне самой не приходило в голову им давать. Я не могу думать о комнате, где его нет, и всё равно должна думать, что сегодня поесть всем остальным. Не считайте это спокойствием.

Я помог ей убрать нарезанное. Она позволила, не давая нового поручения, потом попросила донести чашку до доктора. Я пошёл с чашкой и впервые за несколько дней не взял ни одной тетради.

Руднёв сидел в кровати, опираясь на подушки. На столике лежало письмо, ради которого он просил Анну зайти. Я узнал бумагу: старый ответ, который мы когда-то несколько раз перечитывали, радуясь чужому интересу к нашим наблюдениям. Теперь доктор вернул его на стол и предложил мне сесть.

Я спросил, зачем он достал именно это письмо. Руднёв объяснил, что хотел проверить, не преувеличивал ли в памяти надежды, которые тогда появились. Не преувеличивал; мы действительно слишком обрадовались нескольким осторожным словам. Он улыбнулся и прибавил, что человек способен всю жизнь оставаться легковерным в одном предмете, даже если в остальных вполне умеет сомневаться.

Разговор получался обычным. Мы вспоминали, как готовили ответ, как я настаивал на подробностях, а он вычёркивал половину, чтобы не возникло вопросов о происхождении крови. Доктор говорил медленно, но не отказывался. Я впервые заметил, сколько времени отнимало у него ожидание моих тревожных вопросов: теперь их не было, и он мог закончить мысль прежде, чем мне понадобилось измерять её опасность.

Потом он спросил, ответил ли я Тимофею на последнее письмо. Я ответил, что да, но про поездку ничего определённого не написал. Руднёв некоторое время смотрел на чашку, затем попросил после зимы всё-таки съездить, если обстоятельства позволят.

— Мы опять начинаем? — спросил я.

— Нет. Я не отправляю вас прощаться с другими, пока ещё можно. Тимофей живёт, ждёт, сердится на вас. Это достаточно хорошая причина приехать, не прибегая к смерти.

Я кивнул. Руднёв отпил, поставил чашку неловко и попросил поправить блюдце. Я поправил, снова сел и несколько минут искал вопрос, который нельзя было выдать за заботу о здоровье.

— Ночью сильно боитесь? — спросил наконец.

Он не удивился. Посмотрел на дверь, которая оставалась закрытой, и ответил:

— Бывает. Особенно когда нужно сесть, а сил мало. Вы рядом, позвать можно, но сначала всё равно пытаюсь сам. Не потому, что хочу доказать вам что-нибудь. Просто лежать и ждать помощи страшнее, чем двигаться.

— Почему не зовёте сразу?

— Не всегда понимаю, что уже пора. А иногда думаю: сейчас пройдёт. Вы ведь тоже так делаете, когда вам плохо.

Я хотел сказать, что со мной другое, и не сказал. Он знал, что другое; это не отменяло похожего движения страха.

— Боюсь заснуть, — продолжил Руднёв. — Потом боюсь не заснуть, потому что утром будет хуже. Очень неудобное устройство. Все мои рассуждения о том, как следует относиться к возрасту, в такие часы бесполезны. Я врач, видел смерть достаточно близко, но собственного последнего утра это мне не облегчает.

Я слушал. Оказалось трудно не утешать, не возражать, не предлагать немедленно позвать Маркова. Руднёв видел усилие и говорил тише, будто старался помочь мне его выдержать.

— Днём легче. Приходит Анна Васильевна, ругает за недоеденное. Фёдор приносит письмо. Девочку показывают, как будто она каждый день должна совершать новый подвиг. Вы начинаете передвигать кресло. Я занят. А ночью лежу и представляю, как вы утром входите, говорите обычное, а я уже не отвечаю.

Я встал, прошёл до окна и вернулся. Он не удерживал. Дал остановиться самому.

— Я