Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
На медицинском занятии молодой слушатель задавал вопрос о наблюдении, которое не совпадало с прочитанным. Преподаватель мог рассердиться на тон, мог признать, что случай следует разобрать, мог отложить спор до конца лекции. Ни один устав не устранял этого короткого промежутка между привычным объяснением и фактом, который мешал ему остаться удобным. В нём по-прежнему начиналась работа знания.
Врачи переписывались, сообщали случаи, сомневались в чужих выводах. От некоторых корреспондентов приходили только аккуратные мнения, от других — слишком смелые обещания. Далёкий Омск не стоял вне этой переписки: имя старого военного врача можно было встретить на конверте, а его осторожную фразу — переписать в выписку. Руднёв не знал, сколько раз его письмо будет прочитано и кем. Он лишь старался оставить в нём то, чему мог отвечать собственной памятью.
* * *Август оказался щедрым на хорошие дни. Я запомнил их особенно крепко: доктор ходил до ворот, один раз спорил с Анной стоя и не заметил этого, пока она сама не велела сесть; смеялся над письмом Тимофея; разбирал принесённую Яном заметку, забыв о времени. Иногда мне казалось, что весенние страхи были преувеличены и зима просто истощила его больше обычного.
Потом он пропускал ужин, потому что не мог дойти до кухни. Я относил еду в комнату, возвращался и старался говорить прежним голосом. Дом уже научился не расспрашивать меня сразу. Анна спрашивала позже, когда никто не слышал, а Кочетов на следующее утро заходил поправить что-нибудь, что вовсе не нуждалось в ремонте.
Однажды доктор заметил это и попросил Кочетова принести работу действительно полезную. Тот явился с маленьким ящиком для бумаг: крышка не закрывалась, петля просела. Они долго обсуждали устройство, потом Руднёв помогал держать дерево, пока Кочетов менял крепление. Я вошёл и застал их с опилками на одеяле. Хотел немедленно прекратить, но доктор посмотрел на меня раньше, чем я заговорил.
— Стол далеко, — объяснил он. — Здесь удобно. Анна Васильевна потом ругаться будет, так что лучше вы молчите: второго наказания мы не вынесем.
Они убрали опилки сами, насколько сумели. Анна всё равно обнаружила, принялась ворчать, потом вынесла подстилку и постелила другую. Я помог ей вытряхнуть ткань. Она сказала, что не собирается запрещать старому человеку держать дощечку, пока он способен, и попросила не убирать из комнаты всё, что напоминает работу.
Постепенно мы научились отличать помощь от привычки стоять над душой, но успех оставался непрочным. В плохую ночь я забывал всё, чему научился, и утром начинал распоряжаться за двоих. Руднёв сердился, я оправдывался. Потом он засыпал, а я сидел возле окна и пытался придумать, как на следующий день вести себя иначе. Никакого последовательного превращения в мудрого человека со мной не происходило.
В сентябре мы начали искать комету. Первые вечера уходили на то, чтобы разобраться с трубой, положением на небе и собственной торопливостью. Я видел множество звёзд, не мог удержать нужный участок и чувствовал себя обманутым, хотя никто не обещал, что небесное тело явится по первому требованию. Ян приносил расчёты, Руднёв проверял, понимает ли я, куда смотреть, а Кочетов стоял рядом и спрашивал, почему для такой простой вещи нужно столько бумаги.
Доктор на первые наблюдения не выходил. Я потом пересказывал ему, как мы ничего не нашли, и он смеялся: теперь хотя бы можно не подозревать меня в выдумке. Когда небо затягивало, мы смотрели в окно на облака, будто могли поторопить их взглядом. В доме уже привыкли к комете; младшая Анны спрашивала, не прилетит ли она до свадьбы, старший уверял, что ребёнок должен её увидеть, а сама Анна сказала, что ребёнку пока достаточно потолка.
В один из ясных вечеров Ян задержался у трубы дольше обычного, затем позвал меня без торжественности. Я наклонился, посмотрел и сначала ничего не различил. Он велел не торопиться. Постепенно рядом со знакомым участком звёзд проступило слабое туманное пятно, вытянутое в сторону. Я отодвинулся, вернулся к стеклу, ещё раз посмотрел и понял, что вижу.
В детстве мне показывали яркие изображения комет, а в прежней жизни я привык к снимкам, на которых любой предмет предъявляли лучше, чем человек мог рассмотреть сам. Здесь свет был слабым, глаз уставал, корпус холодил ладони. Именно от этой скромности зрелище оказалось настоящим. Оно существовало без нас, двигалось по своей дороге и всего на несколько вечеров вошло в наш маленький двор.
Я отправился к Руднёву. Он слушал внимательно, спросил, уверен ли Ян, затем попросил на следующий ясный вечер вынести кресло. Я начал говорить о холоде; доктор дал мне закончить и сказал, что понимает, но хочет посмотреть сам. Мы договорились, что он выйдет ненадолго и вернётся, если почувствует хоть малейшее недомогание. Анна приготовила одеяло, Кочетов выбрал место у стены, куда меньше задувало, а я всё равно несколько раз проверил, нет ли сквозняка.
К вечеру собрались почти все. Старший пришёл с женой и девочкой, которую держали подальше от трубы; младшая привела жениха. Анна ворчала, что ужин теперь придётся подогревать, но тоже вышла и принесла ещё одну шаль. Руднёв позволил укутать себя, пожаловался на нашу изобретательность в области одежды и, когда я подал руку, поднялся без спора.
До кресла мы шли медленно. Под ногами скрипел песок, за воротами кто-то проехал, в окне кухни горел свет. Я держал доктора под локоть и чувствовал, что он бережёт дыхание. Хотел предложить повернуть обратно, но он сам остановился, отдышался и попросил продолжать. У кресла Ян уже приготовил трубу на опоре, чтобы Руднёву не пришлось держать её на весу.
Он смотрел долго. Я боялся, что неудобно наклонил голову, что не видит, что устал, а доктор наконец отодвинулся и тихо сказал, куда повернуть, чтобы рассмотреть лучше. Потом передал место Анне. Она уверяла, что уже видела небесных чудес достаточно, но задержалась у стекла и дважды спросила, то ли пятно ей показывают. Ян терпеливо объяснил. Анна выпрямилась, посмотрела прямо в небо и снова наклонилась к трубе, словно хотела сопоставить оба изображения.
— Надо же, — произнесла она. — А если бы не знала, прошла бы мимо и ничего не заметила.
Девочка на руках у матери проснулась и заплакала. Отец унес её в дом, младшая следом забежала за вещью, Кочетов стал обсуждать с Яном устройство опоры. Руднёв сидел в кресле, и я присел возле него, чтобы не заставлять поднимать голову.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь видел. А вы уже дважды. Что скажете?
Я мог сказать многое о небесной механике, о будущем возвращении, о