Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

В конторе у дороги переписчик сушил намокший пакет. Из него выглядывали деловая выписка, частное письмо и печатный лист, который заказали задолго до оттепели. Он не читал чужую переписку, но видел, как люди ждут: одни спрашивали о распоряжениях, другие — о родных, третий несколько раз приходил за журналом, которого всё не было. Для него расстояние измерялось не вёрстами, а количеством дней, когда приходилось отвечать одно и то же.

Торговля, назначения, медицинские сведения и семейные известия двигались одним путём и зависели от одной распутицы. Человек мог уже выздороветь или умереть, пока врач на другом конце маршрута ещё собирался ответить на вопрос о его болезни. Надежда в дороге старела, как всякое человеческое дело, и ни у одного станционного смотрителя не было возможности заметить эту перемену в почтовой ведомости.

В апреле в дом пришла акушерская суета, которую я сначала попытался организовать и почти сразу был выслан из комнаты. Жена старшего сына Анны согласилась рожать здесь: места больше, помощь рядом, сама Анна спокойнее, когда всё под её рукой. За несколько дней до срока она сделалась необычно ласковой с невесткой и необычно нетерпеливой со всеми остальными. Руднёв заранее осмотрел молодую женщину, поговорил с повитухой и велел мне не торчать возле двери, если понадобится только вода.

— Вы умеете принести воду, — объяснил он. — Вот это и делайте. Остальное пусть делают люди, которые видели больше одних родов в собственной голове.

Я возразил, что вовсе не собирался вмешиваться, а вечером всё-таки принялся спрашивать, не нужно ли позвать ещё кого-нибудь. Анна остановила меня одним взглядом. Ей было страшно, но лишний испуганный мужчина рядом никак не помогал.

Когда началось, я бегал за повитухой. На улице только рассветало; по краям дороги хрустела ледяная корка, в середине лежала вода. Я добрался быстро, дождался, пока женщина соберётся, и всё время боролся с желанием поднять её вместе с узлом и отнести домой. Она увидела моё нетерпение и велела идти медленнее: ноги ей ещё понадобятся, в отличие от моего рвения.

Потом я таскал воду. Разжигал печь. Ставил чай. Ничего из этого не было сложно, однако я путал простые вещи, потому что слушал комнату, откуда доносились крики. Старший сидел возле стены, вставал при каждом новом звуке и опять садился. Я хотел сказать что-нибудь ободряющее, но он спросил, сколько это может продолжаться. Честного ответа у меня не было.

Руднёв вошёл в кухню, уже одетый, и потребовал чай. Я подал чашку, забыв налить. Он подержал её, посмотрел на пустое дно и поставил обратно, ничего не сказав. Только попросил меня сесть хотя бы на минуту.

— Там нужны руки, — начал я.

— Когда понадобятся, вас позовут. Пока вы мешаете двум женщинам и пугаете третью. Посидите здесь. Со мной тоже кто-нибудь должен разговаривать.

Я сел, но смотрел на дверь. Доктор обратился к будущему отцу, спросил о работе и терпеливо дождался ответа. Через некоторое время молодой человек уже рассказывал, как испортил заказанную деталь и сумел поправить. Он говорил сбивчиво, иногда умолкал, прислушиваясь; Руднёв не заставлял его забыть, что происходит рядом, просто давал возможность говорить о чём-то ещё.

Я помнил его ребёнком, который стоял на скамейке, чтобы рассмотреть принесённый нами инструмент. Теперь передо мной сидел взрослый мужчина, боявшийся за жену, и я с неловкостью понял, что всё ещё обращаюсь к нему покровительственно. Доктор этого не делал.

Ребёнок закричал, когда я вышел за новым ведром. Я застыл с рукой на дверной скобе. Несколько мгновений никто не позвал нас, потом появилась Анна, усталая, с прилипшими ко лбу волосами, и сообщила, что родилась девочка, мать жива, всё как будто хорошо. Она собиралась сказать ещё что-то деловое, но губы задрожали. Сын обнял её так, как, наверное, не обнимал уже много лет.

Я отвернулся к печи. В старом мире такие сцены показались бы мне знакомыми до скуки: сколько раз их снимали, описывали, сопровождали правильной музыкой. Здесь не было ни музыки, ни удобного места для зрителя. Я стоял в кухне, пахнувшей кипятком и мокрой тканью, и боялся пошевелиться, чтобы не выдать собственную растерянность.

Позже Анна дала мне подержать внучку. Я приготовил ладони так, будто она собиралась вложить в них хрупкий инструмент, и получил строгую поправку: голову нужно поддерживать иначе. Ребёнок оказался тёплым, тяжёлым ровно настолько, чтобы я боялся уронить, и сердито сморщился, когда я изменил положение.

— Уже не нравится, — сказал я.

— Ей всё пока не нравится. Вы бы тоже сердились, если бы вас разбудили, завернули и передавали из рук в руки.

Анна забрала девочку и села рядом. Её больная кисть двигалась осторожно, но уверенно; она знала, как устроить свёрток, как освободить лицо от ткани и как проверить, не холодно ли. Я смотрел на неё и вдруг перестал видеть женщину, которую время безжалостно у меня отнимает. Она стала бабушкой. В её жизни произошло то, чего я не мог получить ни выносливостью, ни памятью, ни умением дожить до следующего века.

Доктору ребёнка принесли на другой день. Он спросил разрешения взять, дождался, пока Анна поможет ему, и некоторое время молчал. Девочка спала, открыв рот. Руднёв наклонил голову, чтобы разглядеть её ближе, и я видел, как он старается не дрожать руками.

— Не улыбайтесь так, — сказала Анна. — Она потом станет требовать, чтобы ей всё позволяли.

— Вы обвиняете меня заранее. Я всего лишь собираюсь научить её не верить словам взрослых без проверки.

— Вот этого мне и не хватало.

Он засмеялся тихо и попросил забрать ребёнка, потому что устал. После ухода Анны я хотел предложить ему лечь, но Руднёв удержал меня за рукав.

— Я хочу увидеть, как она пойдёт, — сказал он. — Почему-то подумал об этом сейчас. Не обо всём, что мы оставим после себя. Просто хочу однажды посмотреть, как она доберётся от стула до стола.

Я сел обратно. Он ещё держал мой рукав, как будто опасался, что я побегу осуществлять его желание, не дослушав.

— Знаю, что вы хотите жить, — сказал я.

— Знаете, но иногда разговариваете со мной так, будто я обязан уже примириться. Не обязан, Михаил. И не хочу. Я не буду делать вид, что прожитые годы сделали меня достаточно мудрым, чтобы легко оставить оставшиеся.

— Я никогда не просил