Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Давно так? — спросил я.

Он не стал притворяться, что не понял.

— Последнюю неделю чаще. Если сижу спокойно, почти не мешает. После ходьбы приходится подождать.

Я убрал письма. Возникло желание немедленно спустить его вниз, уложить и потребовать отчёта обо всех приступах, которые он от меня скрыл. Я даже встал так резко, что задел головой низкую балку. Руднёв посмотрел на меня с усталой насмешкой, и я остался стоять, растирая затылок.

— Сказать надо было, — произнёс я наконец.

— Надо. Я надеялся, что после дождей станет легче. Не стало. Завтра пригласите Маркова, если он сможет прийти.

Он сам предложил другого врача. От этого мне сделалось холоднее, чем от ладони на груди.

Вниз мы спускались медленно. Я держал его под локоть, Руднёв сердился на ступеньки, которые много лет считал вполне удобными, а внизу Анна ждала сукно и, увидев нас, ничего не сказала. Только забрала кафтан, который я зачем-то тащил вместе с остальными вещами, и положила его на спинку стула. Несколько минут спустя я вернулся посмотреть, где он лежит. Анна уже принесла иголку: нашла на воротнике разошедшийся шов и решила починить, пока вещь не унесли обратно.

Семён Петрович Марков явился после полудня, снял промокший верхний кафтан и прежде, чем подойти к Руднёву, долго грел руки у печи. Это было обычное приготовление врача, однако я с досадой следил за каждым движением, словно он нарочно медлил. Доктор заметил меня и предложил принести стул. Я принёс два, хотя второго никто не просил.

Осмотр оказался неторопливым. Марков спрашивал про сон, про ночную тяжесть, про кашель, щупал пульс, смотрел ноги. Руднёв отвечал сначала как больной, потом как коллега, возражал против некоторых слов и сам уточнял вопросы, которые, по его мнению, следовало задать. Мне хотелось велеть обоим перестать обсуждать выражения и наконец сказать, что происходит. Я понимал, насколько глупо это звучало бы, и молчал, сжимая край стула.

— Вы ночью лежите или сидите? — спросил Марков.

— Если не спится, сажусь.

— Я не о бессоннице. Когда ложитесь, дышать труднее?

Руднёв посмотрел на меня, потом обратно на врача.

— Иногда. В последний месяц чаще.

Марков попросил показать, как именно он устраивается, и я впервые понял, зачем возле изголовья появились две лишние подушки. Я сам приносил их по просьбе Руднёва и считал, что ему просто удобнее читать полулёжа. Теперь доктор сел на кровать, опираясь на них спиной, и это движение, знакомое мне по десяткам вечеров, сделалось совсем другим.

После осмотра Марков некоторое время ничего не говорил. Он вытер руки, положил деревянную слуховую трубку в сумку и сел так, чтобы обращаться к Руднёву, а не ко мне.

— Вам придётся себя беречь больше, чем до сих пор. Не ездить к больным по вечерам. Не ходить быстро. С тяжестями вы и сами знаете. Комната нужна тёплая, но не душная. Если отёк станет сильнее или дыхание изменится даже в покое, меня зовите сразу, не к утру.

Руднёв кивнул, затем спросил про лекарства. Они недолго спорили; Марков объяснял свои назначения, Алексей Матвеевич напоминал о прежних реакциях. Я слышал слова и почти не удерживал их, потому что ждал вопроса, который сам задать не решался.

— До весны дотяну? — спросил наконец Руднёв.

Марков не отвёл глаз.

— Надеюсь. Но сказать, что непременно дотянете, не могу. Эта зима будет для вас тяжёлой.

— Насколько?

— Настолько, что вы можете её не пережить.

За стеной продолжали разговаривать. Анна объясняла кому-то, где оставить мешок, на кухне стучала посуда, а я вдруг расслышал, как в углу потрескивает плохо высохшее полено. Ничего в доме не остановилось, хотя мне казалось, что после таких слов люди должны хотя бы замолчать.

Руднёв попросил повторить, какие перемены считать опасными. Запомнил всё лучше меня, потом проводил Маркова коротким кивком. Я вышел за врачом в сени, желая услышать отдельно что-нибудь более обнадёживающее или более определённое. Он ждал этого.

— Я не назову вам срок, — сказал он прежде, чем я открыл рот. — Алексей Матвеевич может прожить дольше, чем мы боимся. Может быть, весной станет легче. Но теперь нельзя обращаться с ним как с человеком, которому достаточно отдохнуть после работы.

— Я и не обращаюсь.

— Тогда не спорьте со мной. Ему потребуется ваша помощь. И ваша способность не пугать его при каждом движении.

Я проводил его до ворот. Вечер был сырой; возле дровяника Анна выбирала поленья посуше для комнаты доктора. Увидев меня, она положила одно обратно и ждала. Я начал с назначения, рассказал о тепле, о прогулках, о подушках, пока она не спросила, чего я не договариваю.

Я ответил, как смог. Анна стояла неподвижно, прижав руки к переднику, потом посмотрела на окно Руднёва.

— Завтра переставим кровать, — сказала она. — Из щели у стены тянет. Он уверяет, что не замечает, а утром всё время укрывает ноги.

— Сейчас переставлю.

— Сейчас он устал. Завтра. И прежде спросите, куда ему удобнее.

Я хотел объяснить, что не собираюсь распоряжаться, но сил на привычную ссору не осталось. Мы вместе отнесли дрова. Анна положила их аккуратно, чтобы утром не пришлось шуметь возле кровати, и вышла готовить ужин. Руднёв сидел у стола, листал раскрытую книгу и, когда я вошёл, закрыл её пальцем.

— Не носите по дому лицо человека, которому только что поручили мою казнь, — попросил он. — Я слышал то же самое, что вы.

— Вам не страшно?

— Страшно. Вы хотели, чтобы я это сказал? Вот, сказал. Теперь можно поужинать, пока еда горячая.

Но после ужина он сам заговорил о наших тетрадях. О листе, который мы начали заполнять летом, о разнице между опытами и о времени, которое проходило прежде, чем моя кровь попадала к больному. Я слушал и всё больше сердился: мне чудилось, что он торопится подвести работу к концу, как человек, которому сообщили день отъезда.

— Мы не нашли способа, — сказал я. — Не надо сейчас делать вид, будто нашли.

— Я не делаю. Я предлагаю работать, пока могу.

— Вы только что услышали, что нельзя утомляться.

— Читать две страницы — не то же самое, что таскать мешок. Не забирайте у меня всё в один день, Михаил.

Я уступил, но читал сам. Руднёв слушал, поправлял, просил вернуться к отдельной строке, а потом заснул прежде, чем мы закончили. Я ещё несколько минут держал книгу раскрытой, боясь пошевелиться. На его лице не было ни мудрости, ни покоя: только усталость старого человека, который наконец перестал стараться выглядеть бодрее.

Тем временем. Санкт-Петербург, январь 1835 года

В Петербурге новый год начинался с книг,