Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
В одном из присутственных мест писарь сверял выписку о состоянии подданного. Бумага лежала перед ним недолго: имя, сословие, основание права, отметка о документе. За каждой подобной строкой могли стоять годы службы, смерть родителей, переезд, освобождение или утрата имущества, однако работа требовала не жизни, а верной формулировки. Писарь исправил ссылку, посыпал чернила песком и взял следующий лист.
Свод не обещал человеку справедливости в каждом столкновении с властью. Он давал ей упорядоченный язык, на котором можно было описать его положение. До Омска дойдут тома, извлечения и указания; кто-нибудь откроет нужный раздел, проверяя бумагу отставного фельдфебеля Андреева. В документе будет указан возраст. Отвечать за соответствие этого возраста лицу предъявителя придётся уже тому, кто сидит по другую сторону стола.
* * *Зима не обрушилась на нас одним страшным днём. В октябре заделали щель возле кровати, в ноябре перенесли книги с верхней полки на нижнюю, в декабре стали приносить воду заранее, чтобы Руднёву не приходилось выходить ночью. Каждое изменение выглядело разумным и небольшим. Только когда он попросил убрать сапоги подальше, потому что теперь всё равно ходил по дому в мягкой обуви, я понял, сколько вещей уже переставили ради его слабости.
Кочетов сделал поручень на двух ступеньках у крыльца. Поручень вышел крепким, почти чрезмерно крепким, и Руднёв, испытав его ладонью, сказал, что теперь здесь можно поднимать артиллерию. Кочетов обиделся всерьёз: дважды переделывал опору, чтобы не шаталась, и пришёл показать работу в ожидании благодарности. Доктор понял это не сразу, потом позвал его обратно, попросил помочь спуститься и долго обсуждал высоту нижней ступени. После этого поручень перестали замечать. Он просто стал частью дома.
Анна перенесла расчёты в кухню, где было светлее и теплее её рукам. Руднёв сначала ворчал, что теперь дом превратится в трактир с конторой, а через неделю сам приходил туда пить чай. Он сидел сбоку, чтобы никто не задевал локтем, слушал разговоры о поставках и иногда вмешивался там, где его не спрашивали. Это сердило Анну и радовало меня: пока они спорили о том, сколько можно потратить на свечи, я слышал прежний дом.
После нового года такие вечера стали короче. Руднёв уходил первым, и разговор продолжался тише. Поначалу я тоже вставал вслед за ним, пока однажды он не обернулся в дверях.
— Останьтесь, Михаил. Вы ещё не допили. Я доберусь. Если потребуется, позову.
Я остался. За стеной были слышны шаги, потом скрип кровати. Анна налила мне ещё чаю и не стала объяснять, зачем старому человеку нужно иногда пройти двадцать шагов без свидетеля.
В феврале, после нескольких плохих ночей, выдался ясный день. Солнце добралось до края докторского стола, и Руднёв попросил меня подвинуть кресло: хотел сидеть в свету. Я принёс тетрадь, которую он назвал, устроился рядом и впервые за долгое время не спросил, как он спал. Мы читали до тех пор, пока солнце не ушло с бумаги.
— Когда потеплеет, надо будет поговорить, — сказал Руднёв, закрывая тетрадь.
Я понял, какой разговор он имеет в виду, и принялся собирать листы слишком тщательно.
— Ещё долго до тепла.
— Знаю. Поэтому и говорю заранее. Не решать сегодня, не спорить сегодня. Только не делать вид, что весна опять освободит нас от вопроса.
Я хотел ответить, но он уже протянул мне книгу, попросив поставить закладку. Вечером я отнёс старый кафтан обратно на чердак. Воротник был зашит, заплату Анна укрепила несколькими стежками; одежда теперь могла пролежать ещё много лет. Спускаясь, я услышал, как Руднёв позвал её и попросил закрыть дверь поплотнее. Внизу было тепло, пахло хлебом и сухими дровами. Я остановился на последней ступени, чтобы успеть войти в комнату с обычным лицом.
Примечание автора
Если история Михаила вам интересна, подпишитесь на профиль автора, книгу и цикл «Эхо симбионта». Поддержите понравившуюся главу отметкой «Нравится» и оставьте комментарий: впечатление, вопрос, замечание или возражение. Ваше участие помогает книге находить новых читателей и продолжаться.
Глава 17
Дожить до весны
Глава 17. Дожить до весны
Омск, март — июнь 1835 года
В первое утро, когда с крыши закапало по-настоящему, Руднёв попросил открыть окно. Я решил, что ослышался: всю зиму он жаловался на холод, а теперь сам смотрел на раму, которую мы обложили тканью и велели не трогать до тепла. На дворе ещё лежали сугробы, от ворот к сараю тянулась полоса серого льда, и мальчишка, шедший за водой, поскользнулся как раз под докторским окном. Ведро загремело так, что Руднёв довольно улыбнулся.
— Живы, — сказал он. — Зимой было подозрительно тихо. Пожалуйста, откройте, только ненадолго.
Я вынул ткань и поддал тугую раму. В комнату вошёл воздух, пахнувший мокрым деревом, конским навозом и дымом; далеко от этого запаха до весенних садов, но доктор вдыхал его с таким удовольствием, что я отступил от окна и дал ему побыть одному. Вернулся через несколько минут под предлогом проверки печи и застал его в кресле. Он успел утомиться, пока стоял, но всё ещё смотрел наружу.
— Закрывайте. Теперь можно верить, что март наступил, а не выдуман Анной Васильевной для моего утешения.
Рама сошлась с трудом. Я уложил ткань обратно и хотел поздравить его с тем, что зима кончилась, однако слова не подошли к человеку, который сидел передо мной. Он пережил её, но не оставил позади. На ногах появились отёки, дыхание требовало осторожности, а несколько месяцев, проведённых в комнате, словно уменьшили весь дом до расстояний, которые он мог пройти без отдыха.
Осенью мне казалось, что достаточно дождаться весны. Я назначил её пределом собственного страха, как когда-то назначал переправу концом трудной дороги. Теперь мы добрались, и выяснилось, что впереди тоже дорога, только никто не мог сказать, куда она ведёт. Руднёв это понимал лучше меня. Он попросил принести письма и, прежде чем я успел спросить о самочувствии, начал диктовать ответ врачу, которому давно обещал уточнение к своим наблюдениям о крови.
Я писал медленнее, чем он говорил. Приходилось возвращаться, переспрашивать, вычёркивать слово, а он сердился, что я исправляю его мысль ещё до того, как понял. Через полчаса мы почти поссорились, после чего доктор сел удобнее, сам прочёл написанное и признал, что фразу действительно следовало сократить.
— Видите, — сказал он, — я ещё могу согласиться с вами. Значит,