Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
Руднёв проснулся ближе к полудню. Попросил воды, несколько глотков сделал сам, остальное я подержал. Он спросил про ночь, про Маркова, про то, кто ещё вставал. Я рассказал. Доктор закрывал глаза, слушая, потом поблагодарил и попросил пока не говорить о попытке. Хотел отдохнуть не только телом, но и от собственного решения.
Я оставил его. Было трудно выйти: казалось, стоит не смотреть несколько минут, и всё может случиться без меня. Анна перехватила в коридоре, дала еду, послала умыться. Я сделал то и другое, потом вернулся и обнаружил, что Руднёв спит. Он сумел прожить этот короткий промежуток без моего присутствия. Я сел у двери, понимая нелепость облегчения и всё равно чувствуя его.
К вечеру доктор попросил помочь пересесть в кресло. За окном шёл снег, небо потемнело, на стекле появился мокрый край там, где тепло комнаты не давало ему замёрзнуть. Я поставил кресло ближе к столу, подложил одеяло и собирался уйти за новой свечой, когда Руднёв удержал меня.
— Теперь можно, — сказал он. — Я не передумал. Ночь ничего не прибавила к нашим основаниям. Только показала, что мы и без попытки рискуем каждый день.
Я сел. Хотел ещё раз назвать всё опасное, но он попросил сначала выслушать. Голос был слабый, приходилось говорить с остановками, и я видел, как ему досадно, что собственное тело распоряжается длиной фразы.
— Я не хочу умирать, Михаил. Ночью не думал про работу, про статьи, про то, сколько прожил. Думал, чтобы следующий вдох получился. Потом ещё один. Сейчас мне страшно другое: что мы согласимся, я выпью вашу кровь, станет хуже, и последние минуты придётся понимать, что сам их приблизил. Я не утешаюсь надеждой настолько, чтобы этого не видеть.
Он остановился, выпил воды, отдохнул. Я молчал, потому что боялся, что любое моё слово станет просьбой перестать говорить.
— Но если мы не попробуем, я тоже буду это знать. Не могу решить так, чтобы потом не жалеть ни о чём. Хочу выбрать, с чем согласен жить сейчас. С возможностью, что мы ошиблись, я согласен. С тем, что отказался только ради спокойствия других, — нет.
Я спросил, не считает ли он мой страх трусостью. Руднёв посмотрел удивлённо и покачал головой.
— Нет. Я бы боялся не меньше. Вы дадите кровь не чужому больному, которого потом увезут. Останетесь рядом со мной. Я понимаю. Поэтому не могу заставить вас. Мне нужно ваше согласие, а не исполнение долга.
Я долго смотрел на его руки. Потом на снег, на стол, где лежала наша таблица, на чашку, которую он ещё держал самостоятельно. За стеной Анна складывала посуду. Всё нужное для решения уже было сказано. Я ждал ещё одной причины, которая отменит риск, и всё яснее понимал, что жду невозможного.
— Завтра, если утром вы всё ещё захотите, — сказал я наконец. — Если сможете говорить, понимать, что делаем. Не после нового приступа. Не потому, что уже приготовлено. И если скажете остановиться, остановимся.
Руднёв закрыл глаза. На секунду я испугался, что ему стало хуже, но он просто отдыхал. Потом открыл и протянул руку.
— Как и если вы скажете. Утром спрошу ещё раз.
Я пожал его ладонь. Она была сухой, тёплой, гораздо легче в моей руке, чем я помнил. Мы не благодарили друг друга. Это было бы слишком похоже на прощание, которого ни один не хотел.
В ту ночь я спал мало. Вставал, подходил к двери, слушал, возвращался. Один раз открыл шкаф и прочёл наш лист заново, как будто за несколько часов там могли появиться другие данные. Лист остался прежним. Я убрал его и на кухне встретил Анну: она тоже не спала, сидела с шалью на плечах и пыталась починить детскую вещь при слабом свете.
Я рассказал о решении. Она отложила иглу, спросила, на утро ли. Я кивнул. Анна некоторое время молчала, потом сказала, что будет дома. Не стала ни благословлять, ни возражать задним числом. Попросила позвать, если понадобится помощь, и не держать дверь запертой так, чтобы никто не мог войти.
— Вы согласны? — спросил я, сам не зная, какой ответ ищу.
— Согласна быть рядом. Со всем остальным не умею. Мне страшно, и оттого, что вы наконец решили, меньше не стало.
Я сел напротив. Она налила чай. Мы говорили о мелком: о дровах на утро, о младшей, которой лучше не заходить рано, о том, что ребёнка принесут после обеда, если будет можно. Я слушал и постепенно переставал представлять завтрашний день одним действием. До него нужно было проснуться, разжечь печь, дать воды. После него, если будет после, тоже понадобится всё это.
* * *Утром Руднёв был слаб, но смотрел ясно. Марков пришёл ненадолго, осмотрел, повторил назначения. Я не пытался получить у него одобрение действия, которого он не мог оценить. Врач видел тяжёлое сердце, истощение после ночи и человека, которому требовался покой. Когда он ушёл, я передал доктору сказанное, и тот согласился: лучше это наше предположение не сделало.
Руднёв позвал Анну. Они говорили без меня несколько минут, потом она вышла, попросила оставить воду и чистую ткань возле кровати. На прощание поправила ему ворот рубахи, как делала сотни раз, когда он сам не замечал, что ткань подвернулась. Доктор взял её руку, задержал, затем отпустил. Анна вышла, не произнося ничего торжественного. Я видел, как ей трудно закрыть дверь обычным движением.
На столе было немного вещей. Я приготовил чистую перевязку, воду, небольшой нож, который доктор осмотрел сам. Не ставил приборы, не рисовал новую таблицу. Нас по-прежнему было двое, как в те вечера, когда мы впервые обсуждали невозможное, только теперь Алексей Матвеевич сидел на кровати и не мог сам приготовить половину того, что прежде делал без мысли.
— Вы ещё хотите? — спросил я.
Он ответил, что хочет. Потом сам спросил меня. Я сказал да, и стало труднее: до произнесённого слова сохранялось маленькое пространство, в котором всё ещё могло оказаться разговором.
Я вымыл руки, проверил ткань, снова передвинул воду. Руднёв терпел, пока я не взялся за третью ненужную проверку, затем попросил сесть.
— Вы меня утомляете больше, чем весь утренний осмотр. Давайте несколько минут просто посидим.
Я сел возле него. Оказалось, что в комнате есть обычные звуки: огонь в