22 дня в "Барбаре" - Виталий Штольман
Бориска забил встречу в неком заведении с громким названием «Beef boss». Оказалось, что сие – не обычная шашлычка, а что-то на богатом. Ощутил это я, когда поймал презренный взгляд охранника на стоянке. Его вообще не впечатлила батина «аудюха», что возрастом была постарше меня на пару лет. А вокруг новые «бэхи», «мерседесы», «порши» и все такое. Наворовали, клятые буржуи.
– Меня тут ожидают! – дерзанул я охраннику.
– Поссать не пустят! Только для клиентов! – парировал тот.
– Абьюзеры юзают чужой мозг, ибо свой уже спекся. Дрочильня еще никого не делала счастливым.
– Че, бля? – возбудился человек в черной форме, – Тебе палкой переебать?
– Все рамки в головах людей. Они заключены в своей тюрьме. Один шаг в сторону, и ты на воле, друг мой. Один шаг. Подумай над этим.
– Какой я тебе друг? Чего ты несешь? Ты кто вообще такой?
– Виталий Штольман – единственный и неповторимый в своем роде. Писатель-реалист. Гордость Черноречинска. Когда я помру, в центре памятник поставят в мою честь. В полный рост.
– Поссать не пустят! Только для клиентов! – вернулся в свое привычное аморфное состояние властелин калитки.
– Я понял-понял!
Каждая часть общества живет в своем мирке. Они идут разными дорогами, но иногда пересекаются, тогда-то и случаются социальные землетрясения типа этой потрясающей беседы. Есть кости, которые сложно разгрызть.
Интерес охранника к моей персоне быстро пропал, когда на парковку въехал ярко-розовый кабриолет, а из него выпорхнула знойная блондинка. Из одежды на ней были лишь шорты и черный лифчик, которые с особым трудом сдерживал молодые и аппетитные формы, да рубашка, накинутая на плечи. Машину она бросила прямо посреди стоянки. Охранник рванул к ней. Люди принимают подчинение за зрелость, отчего рьяно полируют жопу тому, кто выше в пищевой цепи. Девчушка небрежно кинула ключами в человека в черном со словами: «Припаркуй!» – и от бедра направилась в сторону входа.
– Земля, утонувшая в похоти, будет гореть напалмом, – подумал я, открыв рот от удивления, – А я точно в Черноречинске? Когда это тут так ходить стали? Это ж не Москва. Тут блядство в порицании. Похоже было.
Дамочка окинула меня презренным взглядом, мол, что это за бомж тут. Небритый. Нестриженный. Бедный. Я стоял с открытым ртом. Человек в черном вернулся на свое штатное место.
– А ее поссать пустят? – поинтересовался я у него.
– Все-таки переебать палкой? – возбудился тот.
– Молчу-молчу. А где тут летник?
– За углом.
– Благодарствую.
Я обошел величественный дворец мяса, сотворенный в лучших традициях провинциального бахвальства. За углом находилась летняя веранда, что закрыта была от мира тонированными стеклами. Навернув два круга, я нашел вход в Нарнию и попал в сказку. На входе меня встретила пышногубая девица с глубоким декольте, смело заявляющим миру о своих намерениях выйти замуж поудачнее. В глазах сканер, затем вопрос, мол, что ты, чмо, забыло тут у нас. Я, нервничая, бегал глазами по столам в поисках Бориски. Нашел. Он наминал пылающие формы кабриолетной дамы. Я трясущейся рукой указал на их стол. Хранительница врат удивленно посмотрела на моих компаньонов, затем пробежалась по мне с ног до головы, особенно зацепившись за резиновые зеленые тапочки, оставшиеся еще с армии, и таксистскую кепку.
Поверхностное мышление всюду. Люди перестали заглядывать внутрь шкафа. Никому не интересно, какие скелеты там гремят своими костяшками. Лакированный. Старинный. С ключом. Все. Перейдем к комоду.
– Ты уверен? – дама была максимально снисходительна, отчего, наблюдая сверху вниз, плевала на все нормы гостеприимства заведения.
– Вполне.
– Это ж…
– Я знаю. Это Борис Леонидович.
– Ну, если не это, то тогда…
– Хорошо.
– Точно?
– Точно хорошо.
– Пройдемте.
Пышногубая с явно виноватым видом подплыла к столу сына бывшего мэра.
– Борис Леонидович, я сердечно прошу прощения, тут вот этот утверждает, что вы его ждете.
Коммерс, нехотя оторвавшись от пышных губ своей пассии, посмотрел на посмевшую побеспокоить его барышню, затем на меня с виноватым видом и расхохотался.
– Как тебя там? – Бориска прочитал имя хранительницы ресепшена, – Юленька! – он сделал серьезный вид, – Как ты не признала гордость нашего города, великого и неповторимого Виталия Штольмана? Писателя-реалиста. Он, когда помрет, ему памятник в центре поставят. В полный рост.
– Извините! Не читаю книг!
– Оно и видно!
– Еще раз прошу прощения! – пышногубка, раскрасневшись, семеня задницей, начала удаляться.
– Э-э-э-э, как тебя там, пивко мне смени! – сын бывшего мэра звонко щелкнул по стакану, и, о чудо, он тут исчез вместе с Юленькой.
Бориска подскочил и по-братски обнял меня.
– Аленка, это Виталя. Виталя, это Аленка, – познакомил он нас.
– Виделись уже! – буднично сообщила дама, достав из сумочки мелкое зеркальце и приступив к поправке помадных слоев на своих губах, – Мась, он сиськи мои пялился на стоянке. Накажи его.
– Мась? Накажи? – заржал я. – Бориска, ой, простите, Борис Леонидович, вы что, нынче каблук?
– Виталя, не начинай! Водочки? Под мясцо?
– Тебе вон пиво несут уже, аж спотыкаются!
Перед моим глубоко уважаемым гостем образовался покрытый испариной стакан с тончайшим слоем пенки на поверхности.
– Мясцо. И чай.
– Виталий, я не узнаю вас без грима. Мы ж поколение вечных детей, что ищут только удовольствие.
– Смысл жизни не в том.
– Как не в том, если в том. Скажи, Ален!
– Ага, – не отвлекаясь от позирования перед зеркальцем ответила пассия Бориски.
– Эх, беспечная толпа, мне жаль вас.
– Нашего Штольмана явно подменили, – не успокаивался он.
– Все проще, в рулях я.
– Да ладно? Колесницей обзавелся?
– Ведром! – вставила свои пять копеек Аленка.
– Да я на батиной. На старой.
– Это ей сколько? – заржал Бориска, – Помню мы по