22 дня в "Барбаре" - Виталий Штольман

– Д-д-делом.

Встречал я женщин, в которых так узко, будто девственности лишаешь каждый раз, а потом ничего – расходится в стороны область прекрасного и вожделенного, пустыня меняется тропиками в сезон дождей, и ты, словно путник продравшийся из непроходимых джунглей, заслужил ровную дорогу. Туда-сюда. Туда-сюда. С такими интересно каждый раз. Как в первый. Таких женщин я любил, люблю и буду любить. А кто не любит? Мужчина должен преодолеть испытание прежде, чем получит приз. Азарт игры в самой игре, победа – приятный бонус. Ебаться надо так, чтоб уши от давления закладывало, иначе все это легкий фитнес.

Что за дьявольщина? Ничего не вышло. Сначала оборона была крепка, затем у нападения закончились силы. Объект страсти прелестной дамы оказался всего лишь человеком. Катерина разгневалась и уехала. На ногах еле стояла, а вот поехала ровно. Надеюсь, доедет. Или нет. Какой позор, Виталий Александрович! Я плакал горькими слезами. Такой шанс выпадает раз в жизни, а ты все просрал. Ну как так-то? Как так-то? Почему все в моей жизни пошло через жопу? А может, я при жизни продал душу Люциферу и так выглядит мой ад? За что мне все эти мучения? За что? За книгу, оказавшуюся на витрине? За мешочек золота, что счастья не принес? Я знал. Я знал, так не бывает. Величие в ничтожестве моих слов увидеть мог лишь сатана за цену, ниже коей нет. А я глупец! Продался по дешевке, ибо славы стремительной возжелал. Чем изощреннее обман, тем сильнее наказание. Браво, рыбак, поймал! Теперь извечная уха с приправой горьких мук. Ну что ж и поделом, раз рот разинул простофиля. «Кому пивка плеснуть, черти?» – я крикнул во все горло, но никто не ответил… В аду нет дела до других страдальцев.

– Чего орешь тут? Утро. Люди спят. Два «Гиннеса» плесни! – голос Гробова разрезал тишину раннего утра, да так, что я чуть в штаны не наложил.

– И вам доброе утро!

– Выходи покурим.

– Мне пиво наливать или нет?

– Ну налей для конспирации.

– Хороша у вас работа.

– Не жалуюсь, – усмехнулся опер.

Я плеснул ему пива и вышел. Закурил.

– Ну чего расскажешь?

– Дьявольские существа не отбрасывают теней.

– Чего?

– Женщины способны своим согласием дать понять, что отрицают происходящее.

– Которому?

– Мозгоправу.

– Да не, спасибо.

– По делу есть чего сказать?

– Нечего, – тяжело вздохнул я.

– А если подумать? – опер нахмурился.

– У вас на меня ничего нет. С хера ль я вам стучать буду? Вы знаете, что с предателями на том свете делают?

– Переживай за то, что с тобой может случиться на этом.

– И что же?

– Был бы человек, а статья найдется, – Гробов смачно отпил пиво.

– Вы на что это намекаете?

– Карманы держи закрытыми, а то залетит чего. Тем более связи у тебя есть.

– Какие такие связи?

– Ну квартирант твой…любитель ботаники. Думаешь, долго тебя к делу пришить? Как два пальца обоссать!

– Если я вам что-нибудь расскажу, вы обещаете меня отправить в программу защиты свидетелей?

– Ты сериалов забугорных насмотрелся? – опер громко рассмеялся, а затем резко просверлил меня взглядом, – Знаешь, значит, что-то?

– Пятьдесят первая статья Конституции РФ.

– Не прокатит.

– Дальше с адвокатом.

– Вот и посажу тебя с адвокатом.

– А его-то за что?

– Дурака не врубай.

– Ну вот посадите вы их, а ручки-то длинные у преступных элементов, а они меня «туц» кирпичиком по голове, и все, пиши-пропало.

– Мне кажется, ты меня недооцениваешь.

– Нет черного и белого, весь мир в полутонах, а кто не понимает этого – глупец. Мне жаль его.

– А я ведь могу обидеться, да? Но я же добренький. Забочусь о тебе, разъясняю все. Ты вообще в курсе, что, если ты как-то в чем-то замешан, тебя в любом случае по голове не погладят? Пока ты нужен, будешь на побегушках, а потом, как ты говоришь, кирпичиком «туц». Свидетелей никто не любит.

– Новая идея частенько бьет козырем старую.

– Дошло?

– Действительно, что уж мне терять-то?

И я выдал все, что знал про грядущее отмывание денег, сумку с автоматами, Луку, Веника и прочего.

Гробов сказал не ссать, не сливаться и ждать новых указаний.

До смены я просидел на нервах. Мало ли они меня спалят. И все. Мексиканский галстук. Или еще какая расчлененка.

К семи утра объявился расписной с какой-то жиротрепещущей боярыней со славным именем Анфиса, что пришла на смену усопшему Жоргену. Пришлось проводить первичный инструктаж новенькой, ибо Лука не отдавал деньги за смену, пока та все не поймет. К счастью, моя сменщица оказалась не тугодумкой, отчего Добби получил носок и был таков.

Я забежал домой, забрал заготовленный саквояж, пачку книг, чтобы раздать своим, и двинул на вокзал. Меня ждало путешествие. Недолгое, но все же.

«Дом – милый дом!» – подумал я, ступив ногой на станции родного душе и сердцу Черноречинску. Здесь мои легкие совершили свой первый вздох, и здесь же глаза увидели свет. Развеяться бы от смены обстановки. Про свои люберецкие злоключения я решил умолчать. Нечего об этом знать никому. Официальная версия: «Приехал повидать родных и старых детских друзей, да и по работе, так сказать, ибо недавно у меня вышла великая повесть, по моей версии, потому-то перевязанная бельевой веревкой коробка книг так и желала уйти в массы». В Черноречинске я – великий писатель, а не чмо, выжимающее пиво из бочки.

Родственники требовали бумажные копии по умолчанию, будто я обязан был ознакомить их со своим творчеством. Ну, а что? Взамен можно было получить знатную порцию дифирамбов, причем даже на посредственное говно, которое выходило из-под моего пера. Одна мама была честна, сообщив пару повестей назад, что наотрез отказывается читать чернуху, которую я пишу. Критика – двигатель литературного процесса, ну или его похороны, тут уж от величины детородного органа зависит, куда податься.

В Черноречинске сарафанное радио работало исправно во все года, отчего прибытие широко известного в узких кругах писателя не осталось незамеченным.

Первым объявился Бориска – мой некогда коллега по грызне гранита науки на школьной скамье. Зубы-то мы стачивали одинаково, только вот сейчас он – уважаемый в городе бизнесмен, а не залетный писака с