Дотянуться до легенды 3 - lanpirot

Фичу и Штемпеля по своему обыкновению барон к столу не приглашал, считая это для них слишком большой честью.

— Так вот, Генрих Робертович, — барон приложился к бокалу и посмотрел на учителя. — Вы говорили, что Макс был вашим лучшим учеником. А я помню, как он в двенадцать лет убежал из гимназии и три дня прятался в конюшне. Савелий его там кормил и поил молоком. Причём мне ничего не сказал — Макса защищал.

— Ох и получили же мы от вас на орехи, ваше благородие, — прогудел улыбающийся Савелий.

Барфус почтительно наклонил голову:

— Да, — Барфус посмотрел на Макса с теплотой. — Ваш сын был удивительным мальчиком, Карл Фридрихович. Учеба давалась ему легко. Я всегда знал, что Макс еще себя покажет.

— И показал… — Барон усмехнулся, но развивать свою мысль не стал.

— Ох, какие времена были… — печально вздохнул Барфус. — Светлые. И Россия была другой. Да и сами люди были другими.

— Были, — согласился барон. — И мы с вами, Генрих Робертович, мы ещё помним ту Россию. Мы — последние, за этим столом, кто её помнит по-настоящему. Ну, еще и Савелий.

Савелий, стоя у самовара, украдкой вытер слезу рукавом — старик тоже вспоминал своё счастливое прошлое.

— А помните, Генрих Робертович, — продолжил Карл Фридрихович, — как в наш город приезжал государь император? Мне тогда было шестнадцать. Я до сих пор помню, как блестели пуговицы на мундирах военных, заполонивших улицы Рославля, как были украшены здания, как народ кричал «ура!» на привокзальной площади, когда царский поезд подходил к перрону…

— Помню, как же, ваше превосходительство, — Барфус кивнул. — Я тогда и сам ещё в гимназии учился. Нас всех отпустили с уроков, и мы встали вдоль маршрута следования монаршего кортежа. А ваш батюшка, Карл Фридрихович, он ведь тогда был в свите встречающих на станции?

— Был, — барон улыбнулся. — И потом рассказывал мне, как император лично вручал ему орден… — и он замолчал.

Я сидел молча, стараясь не привлекать к себе внимания. И думал о том, что почти все находящиеся в этой комнате, даже младший Вебер — люди другой эпохи, время которых безвозвратно ушло. Оно их давно перемололо и выбросило на обочину истории.

Они все — лишь осколки прошлого. Для каждого из них это прошлое было светлым и счастливым. Для барона — это балы, приёмы, ордена, верховая езда в шесть утра, имение под Дерптом, луга и леса. Для Барфуса — это спокойная жизнь учителя гимназии, уважение, стабильность, возможность учить детей. Для Савелия — это верная служба, барская милость, ощущение причастности к чему-то большому и важному.

Но никто из них — никто! — даже не думал о том, почему же всё так наперекосяк пошло в их так обожаемой России. Почему рухнула империя?

Почему народ, который они так «любили» — по-своему, по-барски — взял и восстал против них. Против всех них? Думаете, они этого не видели? Нет, они просто ничего не хотели видеть, кроме себя любимых.

Не видели, как живут рабочие на фабриках, вкалывающие по двенадцать-четырнадцать часов в сутки за сущие гроши. Миллионы забитых и обездоленных людей работали практически на износ на заводах и фабриках. Они не видели, как живут крестьяне — полуголодные, с наделами, которых не хватало, чтобы с них прокормить семью.

Они не думали о том, что Россия, которой они так гордились, была страной чудовищного классового неравенства. Здесь всег-лишь горстка дворян и купцов владела огромными богатствами, а миллионы людей влачили жалкое существование. Где образование было привилегией для избранных, а медицина — роскошью. Где закон был один для богатых и совсем другой для бедных.

Они тосковали по той России, которая для них была раем на земле. А вот для миллионов других людей она была настоящим адом. И когда пришёл семнадцатый год — они искренне не понимали, почему всё это происходит? Почему народ, которого они, как им казалось, любили, холили и лелеяли, восстал против них?

Они не понимали, что революция — это не случайность. Семнадцатый год — это закономерный итог того, что они так старательно не замечали. Сидя с ними за одним столом, я испытывал к этим осколкам прошлого жалость и презрение. Жалости — потому что они искренне страдали. Презрения — потому что они так и не поняли, почему всё так произошло.

«Чай» у барона в конце концов закончился, а новую бутылку он не попросил. Карл Фридрихович поднялся из-за стола, кивнул всем нам и ушёл в кабинет — работать, как он сказал. Барфус тоже поднялся, почтительно поклонился и поблагодарил Савелия, после чего удалился в свою комнату. Младший Вебер тоже откланялся и ушёл. Я остался в столовой с Савелием, который неторопливо убирал со стола.

— Надо бы горничную нанять, — скрипуче произнёс старик. — Кухарка есть, судомойка тоже, а вот горничной не хватает. Ну, и как тебе наши домашние посиделки? — прищурясь, поинтересовался он.

— Действительно по-домашнему посидели, Савелий Лукич, — ответил я.

— То-то же, — старик кивнул, — цени такое расположение хозяина, Коля-Николай. Карл Фридрихович — хозяин душевный. Я потому за него любого на клочки порву… Скучает, правда, по старым временам…

Я усмехнулся:

— Ты тоже по старым временам скучаешь, Савельич?

Старик посмотрел на меня:

— А как же, паря? Раньше-то и солнце ярче светило, и трава зеленее была…

— И девки куда сисястее были, а старый? — хохотнул я, вспомнив бородатую шутку.

Старик громко расхохотался:

— Точно, паря! Девки раньше были о-го-го! Не нынешним чета! Или это просто я постарел?

— Не бери в голову, Савелий Лукич, — усмехнулся я. — Ты еще бодрячком!

— Ага, как маринованный огурчик, — улыбнулся старик, собирая со стола тарелки. — Ладно, паря, иди отдыхай. Завтра за тебя учитель всерьёз возьмётся, а я помню, как он Максимку… гх-м… Максима Карловича гонял. Он хоть и на вид и слабак, но в учёбе спуску не даст! За это его хозяин и ценил.

— Понял, Савелий Лукич. Пошел я тогда.

— Иди, Коля-Николай.

Я поднялся в свою комнату, разделся и лёг в кровать. Закрыл глаза и почти мгновенно провалился в сон. На следующее утро меня разбудил стук в дверь.

— Коля, поднимайся! — раздался голос Савелия. — Учитель уже в малой гостиной, ждёт тебя. А свой завтрак ты уже просрал… проспал, прости Господи…

— Иду, Савелий Лукич, — ответил я, протирая глаза и поднимаясь с кровати.

Оделся быстро, умылся-причесался и спустился вниз. В малой гостиной, расположенной в западном крыле особняка,