Бот - Виталий Штольман

– Он этого хотел. Так будет интереснее для сюжета.

– Ты врешь! Мы не можем быть героями книги.

– Да? Тогда скажи что-нибудь матом.

– Гнида!

– Разве это мат? Давай, Виталий Александрович! Ты же ругаешься, как сапожник! На всех твоих книгах шильдик, что внутри нецензурная брань. Давай, чего ты молчишь?

– Не могу сказать ничего матом… Язык не поворачивается… Что за чертовщина?

– Почему?

– Я не знаю… Не получается!

– Просто он так решил.

– Что решил?

– Что мата в этой книге не будет. Тебе придется играть по его правилам. Ты просто не сможешь найти дыру в системе без его ведома.

– А если найду?

– Значит он так захотел.

– Чушь какая-то! Что ты несешь вообще? Это же бред… Самый настоящий бред… Такого в природе быть не может!

– Создатель все видит и все знает. Как ни крути. Ты же знаешь, как творить, чего удивляешься? Просто сейчас ты не самый главный… Есть сознания и повыше… Стоит сие принять! Вот и все! Так легче станет жить…

– Чего ты мне лепишь?

– Я тебе больше скажу. Эта книга уже написана и сейчас эти строчки кто-то читает. Смотри! – Шурик направил свой взор вверх и улыбнулся, – Эй, ты! Мы в курсе, что ты тоже здесь. Да-да, вот ты! Чего ты улыбаешься? Видел, Виталий Александрович, он улыбается. Забавно, да? Эй, ты! Спалился? Давай не отвлекайся, дальше читай!

– Почему он, а не она?

– Может и она… Да, какая, собственно, разница? Факт того, что тот, кто сейчас читает или слушает эту книгу в аудио, улыбается… Эй, ты! Ты же улыбаешься? Улыбается! Видишь?

– Чего ты паясничаешь? Ты смотришь в потолок. Чего я там должен увидеть? Кто там улыбается?

– Не обманывай себя! – поэт тяжело вздыхает, – Пошли, нам нужно идти дальше.

– Ты ничего не хочешь мне объяснить?

– Что еще?

– Почему Бабочка из маньяка превратился в телеведущего?

– Мысли шире, друг мой! – Шурик посветил мне в лицо фонариком.

– Никакой ты мне не друг! И никуда я с тобой не пойду.

– Продолжишь сидеть в этой коробке?

– Вот возьму и продолжу.

– Упрямство у тебя от деда. Я знаю.

– Откуда?

– У нас же общий разум, ты забыл? Я знаю, что ты пойдешь. Тебе же любопытно…, – он двинул в темноту, – Догоняй! Следующая остановка – ад! Разве ты пропустишь такое?

Оставаться в этой бездушной комнате не хотелось, отчего ноги сами пошли вперед. Неужели это действительно со мной происходит? Я сошел с ума. По мне плачет психушка. Точно! Впереди доносился голос Шурика, я прислушался, это снова были его гадкие стишки: «Распад души давал надежду… Надел для дел… Дела – удар в ворота… Головой…» Это же… Это же… То самое… Я так и знал, что это его стихотворение, я так и знал…

– Эй, погоди! – крикнул я ему и побежал.

Туннель быстро закончился, за выходом началась темная улица. Огляделся. Лишь отблески фонаря за углом разбавляли мрак, но мне все равно стало понятно, что это не Люберцы. Я осторожно пошел на свет. В нос ударил едкий запах выстоявшихся жидких помоев, а под ногами то и дело попадался какой-то мусор и туда-сюда сновали крысы. На одну из них я даже наступил, отчего та обидчиво взвизгнула и поспешила ретироваться. Крысы! Как я ненавижу крыс! Еще с детства! Помнится, завелась у нас одна, что прогрызла огромную дыру из подвала. Как батя ее не забивал, все мимо. Эта настойчивая тварь прогрызала даже металл, чтоб добраться до наших объедков. Юному Виталику было страшновато даже подумать о встрече с ней. Да, крыс я побаивался, благо кошка избавила меня от сего страха, но сейчас ее не было со мной, ибо почила она давно, а этих пискучих тварей здесь пруд пруди.

– Шурик! Дай фонарик! – крикнул я вперед, но ответа не последовало.

Опять он куда-то пропастился. Проводник, черт бы его побрал.

Вокруг приглушенно завопили какие-то голоса. Что они говорили, было непонятно, лишь жалостный мотив, страдающий, просящий. За поворотом в мое лицо ярко ударил свет. Желтый. Ничего не разглядеть. Где-то вдали засмеялась женщина, да не просто так, а с нотками детского пугающего дисканта, отчего тело мое обдало жирной порцией животного страха. Под ногами оказалась ровная брусчатка, а вся живность осталась там, в темноте.

– Ну, здорова! – послышался голос, это был парнишка гоповатого вида лет тридцати. Он щелкнул пальцами – и свет убавил яркости, – Ах, вот ты какой, Виталий Александрович Штольман!

– Ты еще кто такой?

– А ты меня не узнаешь? Передай Майклу, что это был только бизнес. Я всегда любил его.

– На персонажей «Крестного отца» ты явно не смахиваешь.

– Обалдел, че ль? А Санечек рассказывал, что ты умный малый.

– Какой Санечек?

– Кольцов! Какой еще-то?

– Ты – Кузьма? Гусек, да? Из Белосветска? Друг Санечка Кольцова? Ты сейчас серьезно? Прям на полном серьезе?

– Ну наконец-то! – засветил свою фиксатую челюсть паренек, – Ну как тебе здесь?

– Где это мы? Что это за место?

– А ты забыл, куда меня отправил?

– В ад?

– В ад, в ад! Да еще и какой! Данте он начитался, видите ли! Гарпии эти достали уже жрать мою плоть. Ты вообще уверен, что так должно быть? На кой ты меня с крыши скинул? – Гусек многозначительно зевнул и продолжил. – Захаживал тут один недавно, сказал, что и его ты в полет отправил. Признайся, тебе нравится людей с крыши скидывать? Что это за тайная страсть?

– Шурик? Шурик Герасин?

– Он еще делает вид, что и не помнит. Дела, конечно. Брат мой Микола! Ты и его тоже с крыши скинул. Еще передо мной. Забыл? У тебя фантазии на большее не хватает? Столько способов подохнуть в этом мире, а ты все с крыши скидываешь. В Белосветске могут избить до смерти, зарезать, застрелить, машиной сбить или самому убиться… Спиться… Сторчаться… Почему суицид? Писака, ек-макарек… Почему ты не мог выбрать мне достойную смерть? Например, как викингу… В бою! Это было бы почетно! Пацаны бы на районе с гордостью говорили обо мне, – глаза Кузьмы заблестели на миг, но тут же потускнели,