Бот - Виталий Штольман

– Как-нибудь я покажу их миру.

– А много книг у вас в столе?

– Достаточно. Я люблю бросать начатое. Это вообще великое чудо, что у меня вышла какая-то писанина в свет. Настроение, видимо, было такое. Мне нужно всегда писать. Плевать что… Если нет мысли, сажусь править былое… Когда начинаешь ненавидеть текст, значит, он готов… Если дописан, конечно же…

– Как интересно. Вы говорите, что не любите поэзию, и часто высказывались о людях рифмы в негативном ключе, однако ж в последних творениях у вас есть поэтические вставки. Что изменилось?

– Во мне ничего…

– А в ком изменилось? Не вы писали эти стихи?

– Нет, их написал Шурик. Он же их и вставил, без моего ведома.

– Какой Шурик?

– Герасин.

– А кто это?

– Рифмоплет один.

– Ваш друг?

– Я бы так не сказал. У нас сложные взаимоотношения.

– А такое возможно, что в ваши работы что-то попадает без ведома хозяина?

– Такой вот парадокс… Тогда я много пил…

– И?

– Не знаю, как так вышло. Спросите у него.

– А где он?

– Тут где-то ошивается.

– Было бы интересно поговорить с вашим соавтором.

– Он не мой соавтор.

– Хорошо-хорошо, а кто он вам?

– Назовем его сокамерником.

– Вы сидели в тюрьме?

– Мир – это и есть тюрьма.

– А смерть – выход на свободу?

– Кто знает, кто знает?

– Хорошо, вы считаете себя опытным писателем?

– Я себя писателем-то не считаю… Так клацаю по клавиатуре что-то… Кому-то нравится результат…

– То есть в массы вы не стремитесь?

– Нет.

– Почему?

– Посмотрев, что сейчас издают, я решил, что мне не место среди этих бесталанных ремесленников… Лучше быть бедным, чем опускаться до уровня толпы.

– Как-то высокомерно… Вам так не кажется?

– Не кажется. Читаю я современных великих и понимаю, что обложка есть, а сути нет… Вот если вернемся на сто лет назад, там интереснее… А сейчас, п-ф-ф-ф-ф… Одно дерьмо собачье!

– Резко-резко! Хорошо, а что вы скажете молодому поколению?

– Я ж не Лев Толстой, чтоб кому-то что-то говорить.

– А вот представьте, что вы – Лев Толстой и с высоты полета мастерства даете советы.

– Думаю, что Толстой так не сказал бы, как думаю я.

– Хорошо. Пусть вы не Толстой, а кто-то другой.

– Вообще мне так нравятся писаки-первописы, что наскребли трясущейся ручкой какой-то черновичок и думают, что это шедевр. Увы, это фекальная масса… Я, не читая, скажу. Редко ошибаюсь в этом вопросе. Я сам был таким, потому шарю. Шли бы они отсюда… Быть писакой не для слабонервных. Складывание слов в рядок никого до добра не доводило. Не верите? Поставьте предо мной любого такого, и он уже будет полон ярости после того, как я окрестил его чтиво дерьмом. А это мы еще до конструктивной критики не дошли и самокопания.

– Вашему сарказму стоит памятник поставить.

– Больше всего в жизни я боялся стать посредственностью, которая меня окружала. Они еще и восхищались друг другом, мне же хотелось блевать желудочным соком. Да-да, я был голоден, ибо не мог больше жрать это. Если ты думаешь, та ли мысль упакована в этот текст? Все верно! Ты не ошибся! Та… Что внутри не важно? Еще как важно! Особенно, когда там черти купаются в огненном фонтане и смеются над людьми, что превосходят их таланты, блуждая по земле.

– Как всегда веет безумием. К слову, безумны были ли творцы, когда писали свои шедевры, что стали мировым достоянием?

– Художник должен рисковать. Нельзя оказаться на вершине горы, шагая по ровной тропинке.

– Как верно подмечено! И напоследок, что бы хотели напрямую сказать своим читателям?

– Все, что хотел сказать своим читателям, я сказал в книгах.

– Быть может еще кому?

– Не уверен, что это стоит говорить вслух, ибо потом меня закидают копьями.

– Интрига! Не стоит ограничивать себя, вы же сами несете это в массы.

– Пожалуй, да. Хотелось бы передать пламенный привет тем, кто уверенно вещает, что писатель теперь должен быть маркетологом. Идите вы все в пешее эротическое путешествие с такими советами! А еще стоит отметить тех, кто призывает следовать трендам в литературе… Догоняйте предыдущих, вам туда тоже дорога… Специалисты, мать вашу!

– Резко! Но спасибо за честность! В этом и есть весь Виталий Александрович Штольман. Спасибо большое за столь интересный и глубокий разговор!

– И вам спасибо!

– С вами была наша передача «Лица». Запоминайте их, ибо они творят историю! – Бабочка встал, молча пожал мне руку, затем выдернул флешки со всех камер и ушел.

Я сидел в сильном недоумении. Это какая-то параллельная реальность?

– Сам ты – рифмоплет! – из темноты вышел недовольный Шурик.

– А кто ты?

– Я – поэт. Я великий поэт. Вот слушай:

Все мы – рабы!

Сказала мне однажды дама обреченно, -

Река течет куда.

Туда и рыбы!

Но есть же осетры! -

Протестовал я завлеченно.

Не «по», а «против».

Но все они пойдут на противень

Кто на крючок, кто в сеть.

Дальше не придумал, извиняй.

– Трагедия поэта в том, что он – поэт.

– Вообще-то Рыжий не в том контексте это говорил.

– Да мне плевать! Зачем ты вообще свои стишки мне читаешь? До великих тебе, как до Монголии ползком! Вот и все. Больше никаких трагедий, завязывай!

– Как смеешь ты называть мои великие творения стишками?

– Как хочу, так и называю. Ты лишь проекция моего разума. Я тут главный, а ты – фальшь.

– Ты тут главный? – Шурик дьявольски рассмеялся.

– Я!

– Ты что-о-о-о… Ты – такая же фальшь, как и я. Наверху тот, кто сейчас набивает этот текст… Он сидит в потрепанных трениках, рваной майке, попивает свой кофеек, ходит курить каждые полчаса, ибо его выматывает постоянное сидение на ортопедическом стуле, что должен был исправить проблемы со спиной, но это лишь отсрочило проблему… Его пальцы долбят по клавишам… Клац-клац-клац! Такие дела, братишка! Нет ни тебя, ни меня… Мы лишь его фантазия… Пора это принять… Все время ты боролся со мной, но так и не понял, что твой враг сидит слишком высоко, чтоб достать его…

–