КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов

прочими «несовершенствами», чтобы перед зрителем была картина, услада для глаз. Особенно поражает, что не перевелись ещё революционеры, способные узреть в натурализме (то есть в обманке, в раскрашенном фасаде) истину: они отказываются от гитары и водружают на её место стол для разделки рыбы, пребывая в полной уверенности, что им удалось избавиться от натурализма – как тем писателям, которые выступают против литературы и думают, что таким образом они могут от неё оторваться.

Второе знамя – это сюрреализм старого образца, производства Магритта, Дали или Леонор Фини, прямо противоположный сюрреализму Миро, Эрнста, Танги, Паалена или Массона. Он тоже якобы уничтожает натурализм, а на самом деле копирует его технику, средства, настрой, его иллюзионизм и даже сами предметы изображения, словом, заимствует у него всё, кроме способа расположения этих предметов. Ему невдомёк, что он, вопреки здравому смыслу, делает ставку на здравый смысл, интеллект зрителя, тогда как искусство – это чувственность, удовольствие. Ему невдомёк, что отчуждение пейзажа он устраивает внутри самого этого пейзажа, что он подыгрывает формализму, скармливая ему левую формалистскую живопись. Впрочем, если рассматривать какой-нибудь беспристрастный, как у Магритта, гешефт с паранаучной точки зрения или же видеть в нём удар по чрезмерному специализму и по буржуазной автаркии живописи, то он заслуживает не равнодушного или презрительного отношения, а конечно же внимания.

Третье знамя – «абстрактное искусство», и с нашей точки зрения, оно точно так же, как и натурализм, сводит реальность к бутафорскому набору, а внутреннюю жизнь – к чему-то, что не назовёшь даже её «структурой», а лишь обёрткой, в которую её пытается упаковать разум.

Разум (я имею в виду привычные для нас соображения, а не те, которые открываются нам через эксперименты любого вида, будь то философия или живопись), этот разум стремится построить внутреннюю жизнь на принципах геометрии, силлогизма, то есть логики. И абстрактное искусство добивается в этом таких успехов, каких у разума нет и не будет.

Иными словами, давайте договоримся понимать под «абстрактной живописью» такую, в которой нет ни живого участия художника, ни спонтанных проявлений материи, ни природной диалектики внутренней или объективной жизни.

«Абстрактная живопись» – это то, что мог бы произвести на свет Жюльен Бенда[86], а не то, что создаёт народ.

При взгляде на творческий процесс общим знаменателем у этих трёх формалистских направлений становится дуализм цели и средств: и натурализм (от гитары до разделочного стола), и сюрреализм старого образца, и «абстрактное искусство» – все они в равной мере пытаются воспрепятствовать действию живописных средств, заморозить их так, чтобы потом уже с их помощью снабдить формой и цветом предмет, мысль, рациональное умопостроение, рациональное искажение чувственного восприятия.

Иначе говоря, они требуют, чтобы художник раздвоился: первая половина должна быть отборщиком предметов изображения или математиком души, а вторая – знатоком живописного «ремесла».

Мы докатились до того, что уже и такая мысль не прозвучит слишком глупо: цель и средства, фон и форма, форма и цвет, произведение и творец, творец и публика вступают в аморальные отношения только тогда, когда спят в разных постелях.

Конечно же, они друг друга знают, понимают, управляют друг другом и обычно друг другу подчиняются. И мы, как Маркс, решительно против их обособления.

Как Маркс. А кто, собственно, может считать себя марксистом и при этом не замечать, что различие между целью и средствами отражает метафизическое различие, которое высший класс проводит между искусством и жизнью, культурой и политикой, между материей и духом, наконец? Кто может считать себя марксистом и не видеть в материи активной жизни, воображения, вырывающегося за пределы функции, не признавать, что рука тянется к творчеству, что исполнитель имеет право сверяться с замыслом, а инструмент и материал обладают властью над самим произведением? Нет, живопись теперь уже не настолько буржуазна, чтобы источать респектабельность, а человеком больше не распоряжается эстетическая хирургия.

Художники, которых объединяет КОБРА, полностью посвящают себя полному выражению реальности во всей её полноте.

Словом, их оружие – спонтанность, и это единственное оружие против формализма. Тут бесполезно искать ухищрения, с химической точностью дозировать формы, рассчитывать цвета, бросаясь в ноги Будде-покровителю постулата, сюжета или идеи, дарить формы и цвета, как цветы, «образам, которые, – как говорит знаменитый проповедник разума Спиноза, – составляются внутри нашего мозга»[87].

В действительности всё выглядит так, будто художник, да и вообще сегодняшний человек окончательно и бесповоротно испортился, будто пришла пора капитулировать перед формализмом, пойти на переговоры, подписать с ним германо-советский пакт, будто выражаясь спонтанно, стихийно, порывисто, как живое дерево, можно наговорить грубостей, нарисовать гадостей! А если даже и так? Разве не нужно вычистить все эти ужасы и помои? Разве не должно искусство взяться за уборку того, к чему разум, боясь замарать руки, не осмелится прикоснуться?

Если для чистоты человеку необходимо лицемерить, если для «уместности» он должен быть машиной, тогда хорошее же рацио вы для него состряпали – о вы, умельцы тянуть резину мозга, любители прописных букв! Чистенький разум, королевских кровей: наружу не сунется, с холопами водиться не станет! Не замочится!

Однако надо обратить внимание на вторую часть дилеммы: от ударов формалистской дубинки, от пинков в сердце привычный для нас разум вычеркнул не столько бранное вообще, сколько конфликтующее именно с ним. Ведь он отвратителен, он поганит всё, к чему только ни прикоснётся, и у любого, кто выходит из его полицейского участка, не остаётся ничего чистого. Нужно побегать по такому количеству контор, запросить столько виз у такого количества оловянных лбов, заполнить столько анкет, обсудить столько вопросов в таком количестве парламентов, пройти через столько таможен и столько заинтересованных сторон, которые нас не интересуют, что даже если вышел голышом, до конца пути добираешься уже в маске. Точнее, не добираешься вовсе. Из этой жуткой загрязняющей машины выходит совсем не то, что туда попадает. Собирался выложить на стол душистый круглый хлеб, чтобы наесться досыта, а в итоге складываешь кругленькую сумму. Хотел любить тебя, Изабель[88], а в итоге морочишь деве голову. Собирался сказать «да», а в итоге говоришь «нет», или не говоришь ничего, или говоришь «да», потому что решат, что думаешь «нет». Собирался творить, а в итоге продаёшься сюжету картины.

Дерьмо, дерьмо, каждый раз по новой.

Лишая народ интеллекта, высший класс сам себя оболванил, ведь интеллект – это попросту смысл, целесообразность, государственный интерес, а народ, этого смысла лишённый, сохраняет спонтанность почти в первозданном виде.

Высший класс, одураченный своей же логикой, совершенно не учёл ни риски этой самой спонтанности, ни колоссальный процесс теоретического переосмысления, который запустили некоторые интеллектуалы, соприкоснувшись с народом и ради него предав собственно высший класс, а вместе с ним и его логику. Иначе ведь и быть не могло: высший класс, погрязший в эгоизме, монополиях и привилегиях, расширяющий