Дотянуться до легенды 3 - lanpirot

За городом «Опель» сбросил скорость — дорога стала хуже. Асфальт, пусть и разбитый местами, закончился, началась грунтовка, раздолбанная вдрызг гусеницами немецкой тяжёлой техники. Ямы, колдобины, рытвины — машину трясло и подбрасывало, так что мне пришлось вцепиться в борт, чтобы не вылететь на очередном ухабе. Сопровождающий нас мотоцикл тоже подпрыгивал на ухабах, как блоха на раскалённой сковородке.

По обеим сторонам дороги, меж глубоких воронок с вывернутой чёрной землёй, тёмными пятнами раскорячились обломки военной техники, как наша, так и фрицев: перевёрнутая полуторка с развороченным кузовом, сгоревший бронетранспортёр — ржавый остов с зияющими дырами в бортах. Дальше — ещё один и пара танков.

И бесформенные изломанные бугорки, лишь отдалённо похожие на людей. Много. Наших и врагов. Я старался не смотреть на них, но глаза всё равно видели.

— Здесь сражение было… — произнёс водитель, нервно сглотнув. — Серьёзный бой. Русские дрались крепко… Похоронные команды до сих пор не справляются…

Я промолчал, потому как сил что-то говорить у меня не было — да и справляться с чувствами Коли удавалось с трудом. Главное — не сорваться и не испортить всё, что было достигнуто с таким трудом. Я глубоко вдохнул, загоняя обуревавшую меня ненависть и жажду мщения как можно глубже.

Деревья по обеим сторонам дороги становились всё реже. Пошла открытая местность — пологие холмы, покрытые жухлой выгоревшей травой. Кое-где темнели рощицы — берёзовые, осиновые. Между ними тянулись ниточки просёлочных дорог, убегавших к горизонту.

Минут через тридцать на горизонте, в дымке летнего марева, я сумел различить очертания деревни — десяток приземистых изб с соломенными и дранковыми крышами. Над некоторыми крышами виднелись тонкие струйки дыма. Значит, деревня выжила, либо осталась в стороне от кровопролитных боёв, либо её не сильно задело. И люди в ней жили, несмотря на прокатившуюся фашистскую машину смерти.

Подол встретил нас тишиной. Но не той, мирной деревенской тишиной, а другой — настороженной и давящей. Мы проехали вдоль единственной улицы, к приметному дому Савелия. Часть изб была заколочена — и хозяева ушли. Но в некоторых окнах виднелись лица — настороженные и испуганные. Люди смотрели на нас из-за занавесок и тут же прятались, стоило кому-нибудь повернуть голову в их сторону.

Я видел старуху в чёрном платке, стоявшую у колодца с пустым ведром. Она смотрела на нас не мигая, и в её глазах не было ни страха, ни покорности — только глухая ненависть, которую она и не думала скрывать. Рядом с ней крутился мальчишка лет десяти — босой, в застиранной рубахе до колен.

Он смотрел на мотоцикл с коляской широко раскрытыми глазами, и в этих глазах было не детское любопытство, а страх. Мы проехали всю деревню из конца в конец — дом Савелия с резным коньком стоял в самом конце деревни, чуть поодаль от остальных изб.

— Стой, — бросил я водителю, когда мы подъехали к крепкому высокому забору. — На месте.

«Опель» остановился. Мотоцикл затормозил следом. Я одёрнул пиджак, поправил кепку и направился к калитке. За спиной слышалось, как мотоциклист заглушил мотор, а водитель «Опеля» выбирался из машины, хлопнув дверью, и принялся разминать затёкшие ноги и спину.

Калитка была крепкая, дубовая, с коваными петлями и массивной щеколдой. Я постучал в неё кулаком. Правда, не слишком усердствовал, не желая понапрасну злить старика. Но из-за забора не донеслось ни звука. Я чуть-чуть подождал и заколотил снова.

— Хозяева! — крикнул я громко. — Есть дома кто-нибудь⁈

Я замолчал, прислушиваясь: за забором явно кто-то ходил — медленно и тяжело ступая. Шаги остановились прямо за калиткой. Я чувствовал, как через щели в досках на меня кто-то смотрит.

— Какого хрена надо? — раздался хриплый голос Савелия. — Шагайте лучше отсель по-добру… — Голос был настороженный и злой.

— Савелий, открой, — произнёс спокойно. Это я — Николай. Привет тебе от Максима Константиновича…

За калиткой повисла тишина. Долгая, тягучая. Я слышал, как старик дышит — тяжело, с присвистом.

— Коля, ты? — голос старика изменился в «лучшую» сторону. — Ты один?

— С фрицами приехал. Ну, с машиной и мотоциклистами сопровождения. Но они на улице, заходить не будут. Я один зайду…

Последовала пауза, а потом щёлкнула щеколда, и калитка приоткрылась примерно на ладонь. В щели показалось лицо, суровое, кряжистое, с густой бородой, основательно побитой сединой. Глубоко посаженные глаза смотрели на меня из-под нависших бровей — цепко и недоверчиво.

В руке старик сжимал старый обрез — двустволку, основательно потрёпанную, но это был явно рабочий инструмент. Похоже, что старикан с ним ещё в гражданскую по лесам бегал. Его палец лежал на спусковом крючке. Сделай сейчас что-нибудь не так, будет во мне две основательные дыры, которые хрен запломбируешь. Хорошо, что фрицы не видят его раритетную волыну из-за калитки, а то бы уже переполошились.

Старикан ещё раз оглядел меня со всем вниманием, явно узнав, но калитку так и не торопился открывать.

— А ты, паря, прям важным человеком стал, с такой-то охраной, — ухмыльнулся он криво.

— Максим Константинович настоял.

— Узнаю молодого барина, — вновь усмехнулся старикан, но уже по-доброму. — А почему один приехал? Сам-то он где?

— Не смог он приехать, Савелий, — ответил я. — Ранен. В госпитале сейчас. В городе.

Обрез в руке старика дёрнулся, а пальцы побелели на цевье.

— Ранен? — с придыханием переспросил он. Было видно, что старикана это известие основательно проняло. — Как? Куда? Серьёзное ранение?

— Ты это, дед, волыну-то убери, — произнёс я, — а то пальнёшь невзначай…

— Не боись! — проскрипел старик, но курки спустил. — Говори, зараза, что с Максимом?

— Пуля. В плечо. Ранение серьёзное, и доктора рядом не было, а воспаление уже пошло… Тянуть было нельзя, пришлось пулю самому доставать — ножом и плоскогубцами.

Савелий дёрнулся, словно я его ударил.

— Ты? — выдохнул он. — Ты сам ему пулю доставал? Ножом?

— Я ж сказал — другого выхода не было. Иначе руку бы потерял или заражение крови его бы сожрало. А так, вроде, пронесло — жить будет, и рука на месте. В госпитале его быстро на ноги поставят.

Старик молчал. Долго. Так долго, что я уже начал думать, что он сейчас захлопнет калитку перед моим носом. Но потом что-то в лице Савелия изменилось.

— Живой… — наконец прошептал он. — Максимка… Живой…

Обрез в руке Савелия наконец опустился, и старик отступил на шаг, открывая калитку пошире.

— Проходи, паря, — буркнул он, отворачиваясь. — Только этих, — он мотнул головой в сторону улицы, где стояли «Опель» и мотоциклисты, — не зови. Нехрен им