Дотянуться до легенды 3 - lanpirot

— Я ненадолго, — сообщил я фрицам, заходя во двор. — Подождите меня здесь.

Савелий уже шёл к дому, тяжело ступая и чуть прихрамывая. Я пошёл следом через заросший палисадник к крепкому и добротному дому. С прошлого раза здесь ничего не поменялось. Старик махнул свободной рукой, приглашая меня в избу.

Внутри тоже ничего не изменилось — было чисто, но бедно. Побеленная печь, широкая лавка вдоль стены, большой стол из массивных струганых досок. В красном углу теплилась лампада перед потемневшей иконой. Пахло сушёными травами и печным дымом.

Савелий поставил обрез в угол, у печи, и повернулся ко мне.

— Садись, паря, — буркнул он, указывая на лавку у стола. — Чай будешь? Или чего покрепче налить?

— От чая не откажусь, — ответил я, присаживаясь.

Савелий молча повернулся к печи, достал чугунный чайник, налил воды из ведра и поставил на угли. Потом сел напротив, положив руки на стол, и долго смотрел на меня. Молча. Оценивающе.

— Значит, ты его верный человек? — произнёс он наконец. — И он тебе доверяет?

— Хотелось бы надеяться, что да, — неопределённо пожал я плечами.

Савелий хмыкнул.

— Чую, непростой ты человечек, Коля-Николай, — хмыкнул старик, проявив неожиданную проницательность. — Раз уж сам молодой барин тебе доверился. Ко мне вот послал… Он кого попало к себе не подпустит… не доверится… Уж я-то его знаю. С пелёнок знаю…

Он помолчал, глядя в кружку. Потом тихо добавил:

— Максимка… Он ведь с пелёнок был… Неженка. Барчонок. Отец его, Карл Фридрихович, строгий был, но мать… мать в нём души не чаяла. А я… я за ним смотрел. Кормил, одевал, спать укладывал. Когда он в гимназию поступил — я его каждый день провожал. А потом… потом они уехали… А я остался… Один…

Голос старика дрогнул, но он быстро справился со своими чувствами.

— А теперь вернулся хозяин. Домой, на родную землю. — Савелий усмехнулся, но в усмешке этой не было радости. — С ерманцами, но вернулся… Вроде и радоваться надо…

Чайник на печи зашумел. Савелий поднялся, снял его с углей и налил в две глиняные кружки. Одну поставил передо мной, другую взял себе. Чай был крепкий, тёмный, до черноты, с горьковатым и вяжущим привкусом лесных трав.

— Пей, паря, — буркнул старик. — А потом рассказывай. Всё рассказывай, что с вами было, когда от меня ушли.

Я кивнул, отхлебнул терпкого напитка и начал рассказывать. Савелий слушал молча, обхватив кружку обеими руками. Когда я закончил, старик долго молчал. Потом поднял голову и посмотрел на меня.

— Значит, он меня хочет видеть?

— Да. Сказал: найди Савелия и приведи ко мне. Или дай знать, где я.

Савелий кивнул. Медленно, тяжело. Потом поднялся с лавки и подошёл к углу, где стоял обрез. Взял его в руки, повертел, потом поставил обратно.

— Пойду, — произнёс он решительно. — К другому бы не пошёл, а к Максимке… Максиму Карловичу — пойду. Не могу не пойти. — Он резко повернулся ко мне. — Когда надо выезжать?

— Да хоть сейчас, — ответил я. — Машина ждёт.

Савелий кивнул, решительно развернулся и направился к печи, где на гвозде висел его потрёпанный брезентовый плащ. Старик собирался — он быстро и без суеты накинул плащ на плечи.

— Савелий, — произнёс я, — совсем забыл тебе сказать…

Старик обернулся, вопросительно глядя на меня из-под нависших бровей.

— В городе ты увидишься не только с Максимом Константиновичем, — сказал я. — Его отец тоже приедет. Со дня на день. И вы сможете увидеться.

Старик замер. Его пальцы вдруг начали сильно подрагивать — старик серьёзно разволновался. Он стоял неподвижно — секунду, две, три. Только грудь его тяжело вздымалась, да ноздри раздувались, втягивая воздух.

— Карл Фридрихович? — наконец произнёс он изменившимся голосом. — Хозяин тоже приедет? Я не ослышался?

— Нет, Савелий — не ослышался. Он едет в Рославль. Максим Константинович сказал, что со дня на день будет.

— Думал, что не свидимся больше… — наконец выдохнул он, и голос его сорвался на шёпот.

Он медленно опустился на лавку, словно ноги вдруг перестали его держать. Сел и замер неподвижно — сгорбленный, ссутулившийся, будто на плечи ему разом легли все десятилетия разлуки. И плечи эти подрагивали. Я молчал, не лез ему в душу. Просто сидел напротив и ждал, когда он очухается.

Наконец он поднял голову. Глаза его были мокрые, но смотрели твёрдо и ясно.

— Я ждал, паря. Каждый божий день ждал и верил… — Он провёл ладонью по лицу, стирая влагу, которую не стыдился и не прятал. — И, выходит, дождался? — всё ещё неверяще спросил он.

— Выходит, что дождался, дед, — кивнул я.

Савелий резко поднялся с лавки, его сутулая спина неожиданно распрямилась, подбородок поднялся — и на мгновение я увидел в этом сгорбленном старике того, кем он когда-то был.

— Едем, паря! — произнёс он твёрдо. — Едем сейчас — я устал ждать!

Он оглядел избу, потушил лампадку, закрыл ещё неостывшую печь заслонкой и поправил занавеску на окне. Я встал с лавки и пошёл к двери.

Старик задержался у порога, потом обернулся и бросил взгляд на избу, словно проверял, всё ли в порядке. Затем старик нашёл глазами икону в красном углу и размашисто перекрестился.

— Господи, — прошептал он, — спасибо тебе, что дожил. — А потом повернулся ко мне и буркнул, уже привычно:

— Ну, чего стоишь, как истукан?

И я пошёл за стариком. Старик запер дом на висячий замок, а ключ засунул под крышу крыльца. Во дворе он остановился у калитки, посмотрел на улицу, на «Опель» и мотоциклистов, которые курили у дороги. Старик презрительно сплюнул себе под ноги и вышел на улицу. Фрицы, увидев старика, переглянулись, но ничего не сказали.

Водитель «Опеля» затушил папиросу и указал нам на заднее сиденье. Один из автоматчиков устроился рядом с водителем, а второй уселся за спину мотоциклисту — коляска которого была занята ещё одним пулемётчиком. Савелий постоял несколько секунд, глядя на машину. Потом тяжело вздохнул и полез внутрь. Я сел рядом. Мотор взревел, и «Опель» тронулся с места, а мотоцикл затарахтел следом.

Я оглянулся — деревня Подол оставалась позади. Савелий, не шевелясь, сидел рядом. Его узловатые руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Губы шевелились — то ли молился, то ли разговаривал сам с собой.

Я, неожиданно для себя, подумал: если бы в семнадцатом году всё пошло по-другому, как сложилась бы его судьба? Ведь в том будущем, которое я знал, этому старику не было места. Ведь он ни там, ни тут —