История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

восстановления более или менее абсолютной монархии он мог сыграть роль Монка. Не более чем у Мирабо, у него была слишком деликатная совесть или слишком твёрдая добродетель; но, подобно великому оратору, он обладал верным чутьём к потребностям управления в то время, в какое жил; у него были дерзость и быстрота взгляда, позволяющие обращать события согласно своим замыслам. Сверх Мирабо, он обладал военным гением, и в своём появлении на первом плане — появлении, бывшем лишь мгновением в этой столь долгой жизни, начало которой было поглощено тёмными интригами, а конец протёк в изгнании и проскрипции, — он стяжал бессмертную славу спасения своей страны от иноземного вторжения.

Ролан представлял самый разительный контраст всем достоинствам, как и всем недостаткам блистательного Дюмурье. Они были почти одного возраста[24]; но жизнь, которую один потратил на поездки по разным странам Европы, на плетение интриг, на построение химерических прожектов, на погоню за фортуной, другой провёл в глубине своего кабинета, сочиняя записки по вопросам философии и политической экономии, любуясь собой в своих творениях, упиваясь собственными достоинствами. Его связи с левой Законодательного собрания внезапно вывели его из безвестности и перенесли из маленькой квартиры на улице де ла Арп в салоны министерства внутренних дел — самого важного и самого трудного из всех министерств во времена смут и волнений. Там он показал себя надменным, высокомерным, человеком ума недалёкого и лишённого инициативы, полагавшим, что всё сделано, если он, как в те времена, когда был в Амьене или Лионе инспектором мануфактур, написал доклад или составил циркуляр; он беспрестанно драпировался в свою добродетель, но не умел подвергнуть себя опасности, когда этого требовали его долг и его честь[25].

Таковы были власти, которым было поручено обеспечение общественного спокойствия в Париже; таково было положение партий, людей и вещей в тот момент, когда открывается огромная и страшная драма, которую мы, для назидания нашей страны, предприняли рассказать.

[1] См. в труде г-на Дювержье де Оранна «История парламентского правления», т. I, всё, что касается конституции 1791 года; нам нечего прибавить к этому превосходному исследованию.

[2] В конце настоящего тома (примечание I) мы приводим протесты парижского парламента и документы, из которых видно, каким образом они, оставшись тайными, были обнаружены и повлекли смерть тех, кто их подписал. Среди этих документов находится трогательное письмо Ламуаньона де Мальзерба, адресованное Фукье-Тенвилю, с просьбой о снисхождении к его зятю, г-ну Лепелетье де Розанбо, председателю палаты вакаций, у которого хранились эти протесты.

[3] Когда 10 августа г-н д’Эрвильи с обнажённой шпагой в руке приказал приставу открыть двери французскому дворянству, вошли двести человек. Там было несколько придворных, много неизвестных лиц, несколько человек, которые нелепо выглядели среди так называемого дворянства, но которых их преданность в этот миг облагораживала. (Мемуары г-жи Кампан, т. II, с. 342, изд. 1822 г.)

[4] Примечательно: тремя членами духовного сословия, которые первыми 13 июня 1789 года присоединились к собранию третьего сословия, были три кюре из Пуату — той самой провинции, которой четыре года спустя, под именем Вандеи, предстояло сопротивляться армиям Конвента скорее, чем отказаться от культа своих отцов.

[5] Гражданская конституция духовенства и конституционная присяга сыграли весьма важную роль в событиях, которые нам предстоит рассказать. Мы сочли нужным посвятить им особое подробное примечание, в котором постарались кратко указать все фазы, через которые прошёл этот вопрос с 1790 года до 20 июня 1792 года. (См. примечание II в конце настоящего тома.)

[6] См. рассказ г-жи Кампан об этом предмете во втором томе её «Мемуаров». См. также, что граф де Ламарк пишет графу де Мерси-Аржанто 10 октября 1794 года. (Переписка Ламарка и Мирабо.)

[7] См. «Мемуары г-жи Кампан», т. II, с. 192–238.

[8] Граф де Ламарк пишет графу де Мерси-Аржанто 30 октября 1791 года: «Король и королева весьма одиноки и более, чем когда-либо, лишены верных людей, способных о них печься».

[9] Гувернёр Моррис в своей переписке говорит об окружении Людовика XVI: «У каждого был свой заговор, и у каждого маленького заговора были свои сообщники. Мудрые и твёрдые советы пугали слабых, тревожили беспокойных, задевали расслабленные умы и мягкие души...» (Т. II, с. 221.)

[10] Чтобы хорошо понять события, которые будут разворачиваться перед глазами наших читателей, важно составить себе ясное и точное представление об организации парижского муниципалитета. Примечание III, которое читатель найдёт в конце настоящего тома, содержит на этот счёт подробности, представляющиеся нам необходимыми.

12 ноября 1791 года Байи в своей прощальной речи перед генеральным советом Коммуны указал на все пороки этой организации; но его голос не был услышан, и, произнеся таким образом своё политическое завещание, этот достойный и несчастный магистрат удалился со смертью в душе, отчаявшись в спасении своей страны. Его имя вновь появится в истории Революции лишь тогда, когда нам придётся рассказывать о его героической смерти во рвах Марсова поля.

[11] Гувернёр Моррис, чья переписка так верно отражает день за днём воззрения роялистов, пишет 1 августа 1792 года: «При нынешнем положении вещей очевидно, что, если король не будет низвергнут, он должен стать абсолютным». В «Мемуарах» Феррьера, которые не могут быть заподозрены, поскольку сам он заседал справа в Учредительном собрании, можно прочесть подробности о том, каким образом члены роялистского меньшинства выказывали своё презрение ко всем прениям Собрания.

[12] К несчастью, была одна мера, от которой было гораздо труднее отступить, чем от других: гражданская конституция духовенства. С начала 1794 года в каждом диоцезе, а часто и в каждом приходе было по два настоятеля; что сталось бы с «вторгшимся», если бы решились разрушить сделанное? Гражданская конституция стала, таким образом, камнем преткновения, о который разбились все тайные попытки примирения; это была главная ошибка, отяготившая всё творение Учредительного собрания и поразившая его насмерть.

[13] По странной прихоти судьбы, которую, быть может, недостаточно замечали, председателем Национального собрания был тогда маркиз Александр де Богарне. В эти дни междуцарствия процессия праздника Тела Господня совершалась как обычно, и г-н де Богарне был призван в четверг 23 июня 1791 года занять в церемонии место, которое Людовик XVI и его предшественники занимали ежегодно. Кто бы сказал этому простому члену Учредительного собрания, отделённому от своих коллег промежутком в несколько шагов, но промежутком, делавшим его королём Франции на один день, что шестьдесят лет спустя его внук облечётся в императорский пурпур и будет обладать верховной властью для себя и своих наследников в силу конституции, которая станет девятой