История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Отсюда до официальной переписки и ежедневных сношений оставался один шаг, и он был вскоре сделан. Секции фактически стали почти постоянными ещё до того, как закон, как мы увидим далее, упорядочил эту постоянность[10].

Учредительное собрание отступило перед трудностью урегулировать свободу печати и право собраний; тем самым оно дало демагогии средства ниспровергнуть здание, только что возведённое с таким старанием и трудом.

Правда, оно неоднократно выражало негодование против распущенности некоторых писаний, заявляло, что их авторы будут преследоваться как преступники против нации и нарушители общественного покоя, и наконец поручило своему конституционному комитету представить закон по этому предмету. Но проекту, составленному Сиейесом, не дали хода, и печать, фактически неприкосновенная, если и не по праву, продолжала на всё нападать, всё клеветать, всё ниспровергать. Партии не преминули воспользоваться этой крайней распущенностью вплоть до того момента, когда ультрареволюционеры, насильственно захватив власть, положили предел разгулу гласности. Они превозносили свободу печати, пока речь шла о борьбе с их противниками; но на другой день после того, как стали хозяевами, они запретили неугодные им газеты, разбили печатные станки своих оппонентов и раздали шрифты своим друзьям. Несколько позднее им предстояло отправить на эшафот писателей, позволявших себе бороться с ними. При их владычестве королевскую цензуру заменила гильотина.

Право собраний не было провозглашено; оно утвердило себя само. В самом лоне Собрания образовался Бретонский клуб — первое ядро якобинцев. Этот клуб вскоре приобрёл самое грозное распространение: более четырёхсот обществ были с ним связаны и в 1792 году покрывали Францию обширной сетью полицейского надзора, слежки и доносительства. Он ещё носил название Общества друзей Конституции — название поистине лживое, ибо в глубине сердца его члены в огромном большинстве поклялись погубить то самое дело, которое вслух обязывались защищать.

В Париже основывались и другие клубы: одни более неистовые, как клуб Кордельеров, другие более умеренные, как клуб Фельянов; но ни один не пользовался влиянием, сравнимым с влиянием грозного якобинского сообщества. Учредительное собрание в конце концов поняло, сколько опасностей таит в себе организация государства в государстве; но ему недостало мужества, и оно не осмелилось сильной рукой занести топор над деревом, которое само же посадило. В последние мгновения своего существования оно помышляло о том, чтобы исправить пагубное увлечение, с которым допустило, разрешило и даже поощрило учреждение народных обществ; оно потребовало от своего конституционного комитета проект закона, предназначенного обуздать злоупотребления правом собраний; но после долгих прений и по настоянию Робеспьера, хорошо знавшего, что он делает, выступая безудержным защитником клубов, из предложений комитета вычеркнули всё, что могло быть действенным; и урезанный, изувеченный декрет остался мёртвой буквой, с которой на другой же день после обнародования, казалось, никто не считался.

В то время как Учредительное собрание не осмеливалось напасть на двух новых государей — печать и якобинцев, — оно, само того не желая, дезорганизовало последнюю силу, способную сопротивляться поступательному нашествию демагогии.

Национальная гвардия была энергично устроена Лафайетом; при нём она приобрела единство, составлявшее её силу и престиж. Чистые роялисты и демагоги встревожились этим по разным причинам и не переставали обличать сосредоточение в одних руках военной власти, по их мнению, слишком значительной. Покинутый двором и оскорбляемый Революцией, конституционный генерал подал в отставку; Собрание, воспользовавшись его уходом, постановило, что командование национальной гвардией будет переходить поочерёдно и помесячно к каждому из начальников шести легионов. Это значило отдать спокойствие столицы на волю случая; это значило оставить поводья командования, которое, чтобы ему повиновались и его уважали, должно было оставаться в одной и той же руке.

Было бы в высшей степени несправедливо возлагать вину за все эти ошибки на обширные умы, которые, как весьма ошибочно полагают, постоянно направляли прения нашего первого национального собрания. Каждый день самые тщательно разработанные проекты изменялись, опрокидывались, уничтожались голосованием, вырванным у неопытности слишком разнородного и слишком колеблющегося большинства.

По мере того как Учредительное собрание продвигалось в своих трудах, вожди конституционной партии всё более чувствовали, что их захлёстывает партия крайней левой, сначала столь незначительная, что Мирабо мог воскликнуть: «Молчание тридцати голосам!» Эта последняя партия постепенно пополнялась массой искателей дешёвой популярности; а их много во всяком совещательном органе — тех, кто умеет составить себе имя, лишь льстя страстям и потакая предрассудкам толпы! Благодаря этим честолюбивым, тщеславным и нерешительным людям, а также благодаря воздержанию, а порой и открытому содействию правых, крайняя левая смогла последовательно добиться отклонения двух палат, провозгласить несовместимость должностей министра и депутата, запретить членам Собрания быть переизбранными в Законодательное собрание и отвергнуть всякую попытку пересмотра конституции.

Чистые роялисты только и желали, чтобы дела зашли как можно дальше, надеясь, что из крайнего зла родится то, что они считали высшим благом: восстановление старого порядка с новой силой и новой жизненностью. Так они играли в чёт и нечет в этой пагубной игре, где ставкой были жизнь королевской семьи, спасение монархии и счастье нации[11].

Ах, если бы они заставили умолкнуть обиды, которые считали обоснованными, но которые было бы великодушно и искусно уметь попрать ногами, они могли бы, соединившись с конституционалистами, заставить замолчать трибунов демагогии, упрочить трон, ради которого объявляли себя готовыми на все жертвы, и избавить Францию от двадцати пяти лет внутренних распрей и внешних войн.

Они не поняли ни своих интересов, ни своих обязанностей — ни в начале деятельности Учредительного собрания, когда народные страсти ещё не разбушевались, ни в конце многотрудной и бурной сессии, когда бегство короля и его арест в Варенне создали их противникам совершенно новое положение. В тот момент союз между двумя партиями, считавшими монархический принцип якорем спасения Франции, был лёгок. Конституционалисты, скорее чем пожертвовать этим принципом, готовы были потерять ещё окружавшую их популярность; они только и желали вернуться ко многим мерам, принятым скорее по увлечению, чем по убеждению[12]. Но их авансы были отвергнуты, и они оказались одни, чтобы выдерживать непрестанную и ожесточённую борьбу, которую готовилась вести с ними демагогическая партия.

Эта последняя до тех пор хранила благоразумное молчание о своих намерениях; но с этого момента она высоко подняла знамя Республики, о которой, кроме, быть может, нескольких утопистов, никто ещё не помышлял. В течение нескольких дней междуцарствия, прошедших между бегством и возвращением из Варенна, Собрание одно и без спора было сувереном Франции. Поэтому восхвалители республиканского строя восклицали на все лады: «Вы видите: общественное спокойствие поддерживалось в Париже и в департаментах; дела шли как