История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно
Это была, как видно, теория революционного правительства в том виде, в каком его учредили позднее, — теория, долженствовавшая привести к деспотизму Комитета общественного спасения.
Конституционалисты, чтобы спасти монархический принцип, оказались вынуждены прибегнуть к правовой фикции, ложность которой бросалась всем в глаза[14]; им пришлось допустить, что король был ночью похищен из своего дворца злоумышленниками, против своей воли увезён в Варенн и что не следует принимать во внимание неосторожный манифест, который он поручил своему верному наперснику Лапорту положить на стол Собрания на другой день после отъезда. Этой знаменитой декларацией король фактически отрёкся от престола; для его спасения, для спасения его семьи, для спасения королевской власти было бы во сто крат лучше, если бы он упорствовал в своём отречении. Раз дано известное положение, нужно решительно его принять и держаться до конца. Этого не поняли ни Людовик XVI, ни Мария-Антуанетта. Регентство казалось им страшнее всякого другого решения, ибо оно было бы неминуемо отдано герцогу Орлеанскому или Лафайету; поэтому они без колебаний вновь приняли скипетр, который сложили на стол Национального собрания. Они сохраняли его ещё год среди непрестанных тревог, ценой непрерывных нравственных мук, чтобы уронить его 10 августа в ложу «Логографа».
XI
Демагогическая партия только что вышла на сцену; теперь мы увидим её за делом.
После возвращения из Варенна у якобинцев, где находилась главная квартира армии беспорядка, предлагается петиция; в ней требуют низложения короля; решают, что она будет торжественно возложена на алтарь Отечества на Марсовом поле; все корифеи партии должны явиться и торжественно поставить под ней свои подписи. Это объявление привлекает 17 июля 1791 года на поле Федерации любопытных и праздных жителей столицы. Но в последний момент устроители демонстрации не являются и предоставляют играть свои роли статистам.
Подставляют негодяев, чтобы оскорблять национальную гвардию. Сигнал к мятежу даёт пистолетный выстрел в самого Лафайета; в войска бросают камни; затем, как это случалось столь часто, зачинщики ускользают, и бедствия столкновения обрушиваются на нескольких стариков и детей.
После дня 17 июля республиканская партия кажется сокрушённой. Но вскоре её рассеянные вожди смыкают ряды; её на миг устрашённые писатели вновь берутся за перья; её ораторы, которые прятались, возвращаются разглагольствовать на трибуну якобинцев и кордельеров.
Все эти вожди, все эти писатели, все эти ораторы кажутся объединёнными одними мыслями; но втайне они уже завидуют друг другу, ненавидят друг друга; прозорливые люди уже могут различить оттенки, которые вскоре разделят всех этих людей и сделают их непримиримыми врагами. Многие искренни в своих иллюзиях: они грезят о республике Спарты с нравами Афин; они верят, что смогут низвергнуть трон, обзавестись добродетельными, неподкупными, чуждыми всякого честолюбия должностными лицами, а затем на пиру увенчать себя розами и уснуть в досуге утончённой неги. Несчастные, которые были лишь политическими художниками, которых позднее назовут жирондистами и которых Марат с иронией обозначит именем «государственных мужей»! Они проснулись лишь у подножия гильотины.
Среди вождей, идущих уже под другим знаменем, одни, как Дантон и его друзья, ищут удовлетворения своих грубых вожделений; они любой ценой хотят приобрести те почести и богатства, которые должны стать для них источником всех наслаждений. Другие, как Робеспьер и Марат, принося жертвы иным богам, видят в готовящемся катаклизме лишь торжество своей гордыни. Они стремятся к всемогуществу, чтобы раздавить своих врагов ногами и вкусить высшее наслаждение мести. Чем больше их до сих пор осмеивали, позорили, выставляли на посмешище, тем сильнее хотят они заставить человечество раскаяться в непростительном преступлении, которое оно совершило, не признав их.
Ниже этих вождей скрываются люди, которыми движет один лишь страх. Они укрылись в рядах якобинской партии, чтобы никто не вздумал упрекать их за прошлые слабости, за подозрительное прошлое, за воспоминания о дворянских или священнических кастах, к которым они принадлежали. Они хотят дать неопровержимые залоги своей преданности демагогии и верят, что могут смыть первородный грех, которым запятнаны, лишь крещением кровью.
Ещё ниже копошится та зыбкая масса людей, которые, не сумев найти себе место ни среди реакционеров, ни среди конституционалистов, хотят во что бы то ни стало играть роль. У этих людей нет ни политической цели, ни определённого принципа; они не составляют ни фракции, ни даже ясно очерченного, открыто организованного заговора. Это чернь, решительно идущая на приступ власти, потому что надеется, овладев крепостью, безнаказанно предаться там грабежу и разбою[15].
XII
В 1791 году Франция не имела — и не имеет ещё и сегодня, после семидесяти лет революций, — запасных законодателей и государственных людей. Она послала заседать в Генеральные штаты всех выдающихся людей, какими располагала в словесности, науках и политике, всех, кого долгие годы углублённых занятий и заслуженного уважения должны были указать выбору трёх сословий; после этих первых родов она оказалась истощена. Законодательное собрание, за весьма немногими исключениями, состояло из людей без идей и без политического прошлого, собранных со всех концов Франции и внезапно брошенных в раскалённую печь Парижа. Поэтому с первого же дня оно дало доказательства той несвязности идей и воль, которой суждено было стать отличительной чертой его пребывания на мировой сцене.
С самого начала своей сессии это собрание исповедует глубокое уважение к Конституции и к установленным властям, но вступает в борьбу с королевской властью из-за пустячных вопросов этикета; оно провозглашает чистейшие принципы личной свободы, свободы совести, свободы обсуждения, уважения к собственности — и ежеминутно нарушает их с невероятной лёгкостью; оно хочет держать весы ровно между двумя партиями, разделяющими его самого, Парижем и Францией, — и даёт им победу попеременно, так что никогда нельзя быть уверенным, что в начале заседания оно не отменит декретов, принятых в конце предыдущего. Принимая слабость за великодушие, оно терпеливо выслушивает и печатает за счёт нации дерзкие адреса, которые являются зачитывать ему народные общества, не имеющие на то мандата; оно каждый день объявляет себя готовым подавить крики трибун, но всё более подчиняется их давлению, вечно откладывая на завтра меры, способные избавить его от этой тирании — самой одиозной из всех, тирании грубой силы и безответственной