Волков: Мне нельзя тебя любить - Яна Марс

— Бабушка Вероника, — говорил Мишка, зевая, — а у мамы день рождения был, а папа не пришел! Мы уехали. А Рекс с нами поехал!

Вероника замерла на секунду, бросила быстрый взгляд на Алису, но снова ничего не сказала. Только пододвинула к ней чашку с дымящимся кофе.

— На, пей. И про кашу не забывай.

Алиса послушно взяла чашку. Руки дрожали.

— Мам, — начала она, — я не знаю, как объяснить...

— Ничего не объясняй, — перебила Вероника тихо. — Ты здесь. Значит, так надо. А остальное... остальное потом.

Она посмотрела на часы и поморщилась.

— Алис, мне нужно на работу, я не могу... — она закусила губу. — Господи, ну как я вас оставлю?

— Мам, все нормально, — Алиса через силу улыбнулась. — Мы не маленькие.

Вероника присела рядом, взяла ее руку в свою.

— Только бабушку не буди, ладно? Она поздно легла, вчера в огороде до ночи копалась. Пусть поспит.

— Хорошо.

— Алиса, — Вероника заглянула ей в глаза, и в этом взгляде было столько боли, столько вопросов, которые она не решалась задать, что у Алисы снова защипало в носу. — Точно все хорошо?

— Я нормально, мам.

— Врешь.

— Нормально, — упрямо повторила Алиса. — Я доехала. Я дома. Все хорошо.

Вероника хотела что-то добавить, но в этот момент входная дверь хлопнула. Шаги в коридоре — быстрые, уверенные. И на пороге кухни возникла Ольга Николаевна.

Она стояла в темном платье, в очках на цепочке, с садовыми ножницами в руке. Коротко стриженные седые волосы уложены волной, взгляд — острый, цепкий, как рентген. Она смотрела на Алису, и та чувствовала, как под этим взглядом съеживается, превращаясь обратно в девчонку, которая убежала из дома.

— Мама, не знала, что ты встала, — сказала Вероника с нажимом. — Доброе утро.

— Доброе, — отрезала бабушка. — Алиса. Явилась.

— Бабушка…, — Алиса встала, не зная, то ли обнимать ее, то ли просто стоять столбом.

Ольга Николаевна прошла к раковине, включила воду, принялась мыть ножницы, не глядя на внучку.

— Цветы поливала, — сказала она в пространство. — Пионы зацветают. Не дождутся, когда их срежут для букетов. А тут, оказывается, гостья.

— Мам, — тихо сказала Вероника. — Алиса приехала домой. Давай без...

— Без чего? — Ольга Николаевна резко обернулась. — Я спрашиваю: с чем приехала? Небось, опять начудила в своей Москве и бегом под мамино крыло. Так?

— Бабушка, можно я кофе попью?

— Пей, — разрешила бабушка таким тоном, будто делала одолжение. — А потом рассказывай. Я слушаю.

Вероника посмотрела на часы, застонала.

— Все, я опаздываю. Алис, я вечером пораньше постараюсь вернуться. Мишка, слушайся маму и бабушку.

Алиса вынырнула из сна, как из глубокой воды — рывком, с колотящимся сердцем. Голоса. Громкие, чужие, на первом этаже. Она села на кровати, вцепившись в одеяло, и несколько секунд просто смотрела в стену, пытаясь сообразить, где находится.

Чужая комната. Чужие обои в цветочек. Засушенный цветок на подоконнике.

Дом. Она дома.

Алиса перевела дух и посмотрела на часы. Почти пять вечера. Она чувствовала себя так, будто ее пропустили через мясорубку. Голова чугунная, мышцы ноют, во рту сухо.

Телефон на тумбочке мигал уведомлениями. Алиса потянулась за ним, и экран загорелся списком пропущенных.

"Эдик" — 14 вызовов.

"Свекр" — 3 вызова.

"Свекровь" — 2 вызова.

"Неизвестный номер" — 1 вызов.

Алиса смотрела на эти цифры и чувствовала только глухое раздражение. Как будто кто-то назойливый долбится в закрытую дверь, а у тебя нет сил даже ответить "уйди".

Она открыла сообщения.

"Ты где?"

"Алиса, это уже не смешно"

"Трубку возьми"

"Я знаю, что ты видишь мои звонки"

"Ты пожалеешь"

“Какого черта"

"Я твой муж или кто?"

"Если ты сейчас же не ответишь, я заявлю в полицию!”

"Шучу. Прости. Я перепил. Давай поговорим"

"Алис, ну пожалуйста"

"Ты чего творишь?"

"Ребенка куда повезла?"

"Я требую, чтобы ты вернулась"

“Алиса!"

Она пролистала всю переписку и отложила телефон. Руки слегка дрожали, но внутри было пусто и спокойно. Как будто она смотрела кино про чужую жизнь.

Голоса внизу стали громче. Один — бабушкин, резкий, командный. Второй — мужской, молодой, насмешливый. И третий — тоненький, Мишкин, который что-то радостно верещал.

Алиса прислушалась и вдруг узнала этот второй голос.

Витя!

Она вскочила с кровати, натянула спортивные штаны, футболку, пригладила рукой спутанные волосы и выскочила в коридор.

На кухне было шумно, жарко и пахло жареной картошкой.

За столом сидел Витя — длинный, нескладный, в растянутой футболке с принтом какой-то метал-группы и спортивных штанах. Волосы взлохмачены, на носу царапина, будто кошка поцарапала, в руках — Мишкин динозавр, которого Витя заставлял "летать" над тарелкой с недоеденной кашей.

Мишка визжал от восторга и хлопал в ладоши.

— А теперь Рекс падает в пропасть! — объявил Витя и спикировал динозавром прямо в картошку.

— Виктор! — рявкнула бабушка от плиты. — Ты что творишь? Ребенку в еду игрушкой!

— Бабушка, это не игрушка, это Рекс, — важно поправил Мишка. — Он кушать хочет.

— Вот пусть Рекс ест из своей миски, а не из твоей тарелки, — бабушка шмякнула на стол сковороду с дымящейся картошкой. — Витя, вымой руки. Алиса, садись есть.

Алиса стояла в дверях и смотрела на них. На брата, который обернулся и расплылся в улыбке, такой знакомой, родной, что у нее защипало в глазах. На Мишку, счастливого, с липкими от сока щеками. На бабушку, которая ворчала, но при этом пододвигала тарелки, наливала чай, суетилась.

— Привет, сестренка, — сказал Витя просто.

И Алиса разрыдалась.

Она не планировала. Она вообще не плакала последние лет сто, казалось. Но тут слезы брызнули сами, и она стояла посреди кухни и ревела, как дура, размазывая их по лицу.

Витя вскочил, опрокинув стул, подлетел к ней, обнял — крепко, по-медвежьи, прижимая к себе, пахнущий потом и какой-то дешевой жвачкой.

— Тихо-тихо, — бормотал он в макушку. — Ну чего ты? Я же приехал. Все хорошо. Ты дома.

Мишка смотрел на маму круглыми глазами.

— Мама плачет? — спросил он растерянно.

— Нет, — сказала бабушка жестко, подходя к ним и отрывая Алису от Вити. — Мама не плачет. Мама устала. А ну-ка, марш умываться, — она сунула Алисе в руки бумажное полотенце. — Сопли вытри. Витя, сядь на место. Миша, ешь картошку.

Алиса шмыгнула носом, вытерла лицо и вдруг рассмеялась — сквозь слезы, сквозь спазмы в горле. Бабушка стояла перед ней, подбоченясь, с тем самым выражением лица, с каким, наверное, разгоняла драчунов на переменах сорок лет подряд.

— Спасибо, бабушка, — сказала Алиса хрипло.

— За