Развод. 10 лет за измену - Ольга Гольдфайн

— Папа, ты плохой! Ты маму обидел! — вопит мне в лицо мелкая мерзавка, размазывая слезы кулачками.

Склоняюсь над ней.

— Поговори мне еще! — угрожающе рычу. — Завтра же отведу в садик и оставлю там, домой вообще не буду забирать. Переночуешь одна в темной группе, быстро вспомнишь, что отца надо слушаться! Поняла меня?!

Угроза действует мгновенно.

Напуганная до икоты дочь быстро затыкается, бросает полный ужаса взгляд и уходит к своим игрушкам. Слышу, как она плотно закрывает за собой дверь детской.

В квартиру возвращается тишина.

Медленно поворачиваюсь и наблюдаю за Ленкой.

Жена, опираясь о кухонный гарнитур, тяжело поднимается на ноги. Вытирает слезы тыльной стороной ладони, размазывая муку. Пытается выровнять сорванное дыхание.

А затем медленно поднимает на меня взгляд своих покрасневших глаз с затопленной черным цветом радужкой. В них нет ни страха, ни покорности. Только ледяная, абсолютная пустота.

Она смотрит сквозь меня и хриплым, неживым голосом произносит…

— Да что б ты… Да чтоб тебя…

Ленка стоит посреди кухни, вся какая-то дерганая, перепачканная мукой и слезами. Глаза расширены, зрачки снова затапливают радужку жуткой чернотой, от которой по спине бегут мурашки. Смотрит сквозь меня, будто я уже призрак.

— Чтоб на тебя деньги свалились! Большие! — выпаливает, наконец, прикрывая рот руками, словно сама испугалась того, что сказала.

Стоим друг напротив друга. Между нами — чемодан претензий и трупный запах сгоревшей семейной жизни.

Меня просто бомбит от этой дуры, возомнившей себя Пифией.

Криво усмехаюсь.

Спектакль. Дешевый, убогий спектакль женщины, которая решила, что ей по силам выступать против меня.

— И че? — заламываю бровь, складывая руки на груди. — Свалились и придавили? Хочешь остаться молодой, богатой вдовой?

Ленка вздрагивает. Морок спадает так же внезапно, как и накатил — глаза снова становятся нормальными, человеческими. В них плещется испуг. Настоящий, животный ужас.

Жена молчит, просто стоит и смотрит на меня, потирая пальцами синяки на шее.

А мне уже плевать.

Агрессия, бурлившая внутри минуту назад, уходит, оставляя после себя мерзкое, липкое опустошение. Смотрю на Ленку и не чувствую ничего, кроме брезгливой жалости.

Хочется тупо завалиться в кровать и проспать до утра, чтобы сегодняшний день просто превратился в ночной кошмар, не более.

Разворачиваюсь и ухожу в ванную. Горячая вода стекает по лицу, шее, плечам. Смывает пот, запах морга, липкое прикосновение чужих взглядов на опознании.

Закрываю глаза и вижу мать.

Не ту черную, съежившуюся куклу, которую показывали мне сегодня. А живую. С вечно поджатыми губами, недовольством в глазах, нравоучениями: «Я же тебе говорила, Руслан».

Говорила. И что в итоге? Превратилась в обуглившуюся головешку…

Выключаю воду, насухо вытираюсь полотенцем. Прохожу в спальню и закрываю за собой дверь.

На кровати одна подушка. Значит, Ленка не намерена возвращаться на брачное ложе.

Да и хрен с ней, честно говоря!

Уж с кем потрахаться я точно найду, а если неврастеничка и дальше продолжит выделываться, — выкину к хренам из квартиры и найму домработницу.

Когда жена дура, — мужик точно имеет право пойти налево…

Утром в квартире тихо: Ленка и дочь ушли рано, я один. Встаю, бреду на кухню. На плите — кастрюлька с кашей и сковородка с яичницей.

Останавливаюсь. Смотрю на еду.

Вспоминаю, как вчера жена смотрела на меня черными глазами, и аппетит тут же пропадает. Ну ее к черту, эту полоумную. Еще сыпанет мышьяка или крысиного яда…

Отодвигаю тарелки. Наливаю кофе из турки — он еще горячий. Делаю бутерброд с сыром и колбасой, жую на ходу.

На улице июльское пекло. Солнце плавит асфальт, воздух стоит в мареве, будто город накрыло гигантской сковородой.

Подхожу к Логану, открываю дверь и отшатываюсь: из салона вырывается волна горячего, спертого воздуха. Запах дешевого пластика и чужих сигарет вызывает тошноту.

Опускаю стекла, включаю зажигание. Кондиционер работает кое-как, но хотя бы немного освежает.

Выезжаю со двора.

На светофоре замечаю, что правое заднее стекло не реагирует на кнопку. Пробую поднять — ноль реакции. Так и остается открытым нараспашку.

— Твою же дивизию! — ругаюсь вслух.

Паркуюсь у банка, достаю телефон, набираю Митрохина.

— Саня, привет! Что ты мне за колымагу втюхал? Окно правое заднее не закрывается. Че делать?

— Рус? — Сашка откашливается. — Привет. Да оставь так. Там заедает кнопка, надо разбирать дверь, у меня еще руки не дошли. Забери все ценное из машины и пусть стоит. Никто в нее не полезет.

— Добро, — киваю, будто он меня видит.

Сую телефон в карман, открываю бардачок. Документы, солнцезащитные очки рассовываю по карманам. Ставлю Логан на сигнализацию и топаю в банк.

Обычный рабочий день. Сотрудники переговариваются, попивая кофе. Операционистки щелкают клавишами. Где-то на втором этаже звонит телефон — никто не берет трубку.

Прохожу в служебку, проверяю график, потом возращаюсь к себе и сажусь за отчеты. Ровно в двенадцать покидаем здание, идем с мужиками на обед в столовку за углом.

Берем комплексные обеды. Я заказываю борщ, гречку с котлетой и компот. Сижу, ем, слушаю, как парни травят байки про рыбалку.

Время тянется медленно, расслабленно. Через сорок минут возвращаемся. Подходим к банку — и я сразу понимаю: что-то не так.

Двери закрыты. Сквозь стекло видно, как операционистки сидят на полу, прижавшись к стойкам и сцепив руки за головой.

— …! Писец! — выдыхает кто-то сзади.

Я уже дергаю дверь — заперто. Внутри не вижу никого из наших.

— Обходи с черного хода! — командую одному из парней.

Но поздно.

Раздается хлопок — выстрел. Стекло в дверях покрывается паутиной трещин, но не разлетается — бронированное.

Ору в рацию: «Нападение на отделение, требуется подкрепление, группа вооружена».

В эту секунду двери распахиваются изнутри. Из банка вылетают трое в черных балаклавах. В руках автоматы и черные мусорные пакеты, туго набитые деньгами.

— Лежать! — орет тот, что впереди, и вскидывает автомат.

Мы ложимся, потому что мужик не шутит. Я видел такие глаза — в них нет сомнений. Он убьет любого, кто дернется.

Преступники бегут через парковку, прыгают в старенькую серую Приору без номеров, и машина с визгом срывается с места.

Вскакиваю. Врываюсь в банк.

Внутри — хаос.

Люди плачут. Кто-то блюет в урну. Валерка Сотников сидит у стены, прижимая к груди разможенную кисть. Пальцы вывернуты под неестественным углом. Бледный как мел, но молчит — зубы стиснул, только глаза бешеные.

— Скорая едет, — говорю ему, присаживаясь на корточки. — Потерпи, брат.

Парень кивает. Молчит.

Через десять минут приезжает полиция. Скорая — через пятнадцать. Валерку увозят.

Следователи ходят по периметру, опрашивают свидетелей. Забирают записи с камер.

Кто-то уже выяснил: в кассе