Развод. 10 лет за измену - Ольга Гольдфайн

Я немею. Холодок пробегает по позвоночнику.

Этот иссохший, желтый старик, похожий на мумию… ее муж? Она скармливает его здоровье своей магии?!

— До свидания, — быстро, почти панически прощаюсь и спешу на выход, едва не споткнувшись о порог.

Вылетаю на улицу, жадно глотая свежий воздух. Голова снова кружится, но не так сильно, как в первый раз. В этот раз туман в мыслях быстро рассеивается.

Иду к остановке, сажусь в полупустой автобус. Глядя в окно на мелькающие деревья, непрерывно кручу в голове слово «инструменты».

Что она имела в виду? Какую-то способность? Потусторонние силы? Черную магию?

Я ведь не просила ничего! Только правду узнать хотела…

А получается, что я стала теперь какая-то… могущественная, что ли?

При этой безумной мысли глубоко внутри, под слоями страха и вины, вдруг чувствую горячий, обжигающий прилив сил. И жгучее, ядовитое желание наказать мужа за всё, что он сделал. За годы вранья. За унижения. За жестокие слова о моей матери.

Я могу заставить его корчиться от боли одним лишь словом.

Мои губы растягиваются в жесткой, непривычной усмешке.

Но образ Аленки, ее светлые косички и доверчивые глаза быстро перечеркивают дурные планы.

Нет. Я должна держать себя в руках. Дочке я зла не желаю.

Надо найти другой способ вышвырнуть Верещагина из своей жизни. Способ, который не покалечит моего ребенка.

Но теперь знаю одно: я больше не жертва. И плакать в подушку придется Верещагину, а не мне…

Насилие — это язык тех, кто осознал,

что их слова больше не имеют веса.

Но они забывают, что у каждой жертвы есть предел,

за которым рождается палач...

Руслан

Возвращаюсь домой практически без сил. Еле вылезаю из машины. Меня шатает из стороны в сторону, будто разгрузил вагон с цементом.

Но нет… Это просто день такой — похожий на затяжной прыжок в ад…

После беседы со следователем и процедуры опознания чувствую себя разобранным на части, выпотрошенным до основания. Мерзкий, сладковатый запах морга въелся в кожу, волосы, проник в подкорку.

Обугленный, черный труп матери, съежившийся от огня, так и стоит перед глазами, стоит только моргнуть.

Днем заехал в ожоговый центр, поговорил с лечащим врачом отца. Тот посмотрел поверх очков и честно предупредил: если батя и выкарабкается, то на всю жизнь останется инвалидом. И потребуется пересадка кожи. Возможно, не одна. Речь идет о месяцах в реанимации и баснословных суммах.

Шок.

С самого утра я пребываю в глухом, парализующем шоке.

Как такое вообще возможно, чтобы моя идеально выверенная, налаженная, благополучная жизнь рухнула в один момент? Рассыпалась как карточный домик от дуновения ветра?

Поворачиваю ключ в замке, захожу в темную прихожую, делаю шаг, и… снова с размаху спотыкаюсь о проклятый чемодан!

Жена, тварь конченая, так и не разобрала вещи!

Внутри мгновенно, подобно цунами, поднимается волна первобытной ярости.

Глаза застилает пелена злости на весь мир, на судьбу. Гнев кипятит кровь, превращает меня в паровой котел, готовый вот-вот взорваться и разнести всё в клочья.

— Ленка! — ору с порога так, что дребезжит стекло в межкомнатной двери.

Идиотка-жена медленно выглядывает из кухни. Руки по локоть в белой муке, на фартуке пятна — наверняка Алёнка попросила блины или оладьи на ужин.

— Чего тебе? — нагло спрашивает попутавшая берега тварь, всем своим видом показывая, будто я оторвал ее от важного дела.

Этого короткого взгляда и тона хватает, чтобы у меня моментально вышибло клапан.

Делаю резкий, звериный бросок в сторону благоверной. В два шага пересекаю коридор, намертво хватаю за шею, с силой прижимаю к стене и немного приподнимаю над полом.

Белая мука с рук осыпается на мои темные брюки.

Разъярённо, брызгая слюной, шиплю в лицо:

— Ты что, яйца решила себе пристегнуть, сука?!

Ленка судорожно вцепляется перемазанными руками в мою кисть. Отчаянно пытается оторвать мои пальцы от горла, с трудом втягивает воздух.

Лицо на глазах синеет, вены на висках вздуваются, глаза в панике вылезают из орбит.

— Не на… до… — жалко хрипит и пытается закашляться, но я только крепче сжимаю пальцы, перекрывая ей кислород.

— Не надо?! — рычу, вжимая ее затылок в стену. — Надо было вещи мои разобрать, убогая! Или у тебя крыша так прохудилась, что не запомнила моего приказа? Я хозяин в этом доме! Поняла? Что скажу, то и будешь делать!

— Рус… лан… — продолжает скулить, беспомощно суча ногами в воздухе.

Слёзы градом текут по стремительно багровеющим щекам. Капилляры в белках глаз лопаются, заливая их кровью. Нос становится большим и красным, как переспелый помидор.

— А я тебя предупреждал! — цежу, наслаждаясь своей абсолютной властью над ее жизнью в эту секунду. — Говорил, что отправлю на улицу, если не перестанешь выкаблучиваться. Но тебе же похрен, как я погляжу! Ты че, совсем бесстрашная стала? Или бессмертной себя возомнила? М-м-м?!

Жена вдруг перестает сопротивляться и закатывает глаза, теряя сознание.

Брезгливо разжимаю пальцы и резко ее отпускаю. Тело, как тяжелый мешок с картошкой, с грохотом падает на пол. Ленка звонко бьется затылком о стену, обмякает на секунду, а потом судорожно, со свистом начинает глотать воздух.

Она сидит на линолеуме, хрипит, надрывно кашляет, издавая какой-то животный, нечеловеческий стон и хватаясь за горло.

Нависаю сверху, тяжело дыша, и чувствую только одно: мне до одури противно смотреть на эту красную, растрепанную, жалкую бабу.

Жизнь будто специально издевается надо мной!

Элька в больнице смахивает на Франкенштейна и Квазимодо в одном флаконе. Родная мать превратилась в черную головешку. А теперь и Ленка сидит у моих ног с налитыми кровью глазами, распухшим во все лицо носом, измазанная собственными слезами, слюнями, соплями и мукой. А на шее уже наливаются багровые синяки.

Моя пятерня четко отпечаталась красными пятнами на бледном горле, но они точно посинеют и почернеют через пару дней. Придется этой придурочной в шарфике походить. Или в водолазке, чтобы на работе не пялились и не задавали лишних вопросов.

Сама виновата, довела…

На грохот и хрипы прибегает дочь.

— Мама! Мамочка, что с тобой? Тебе больно? — Аленка в ужасе падает на коленки и хлопочет около сидящей на полу Ленки, пытаясь обнять ее за плечи.

— Алена, иди к себе в комнату, мы с мамой просто разговариваем, — холодно торможу дочь, беру за хрупкое плечо и настойчиво выпроваживаю из кухни.

Мелкая начинает отчаянно вырываться, громко плакать, снова лезть к матери.

— Алена!!! Я что сказал?! А ну быстро ушла к себе! И наушники надень! — рявкаю так, что