Развод. 10 лет за измену - Ольга Гольдфайн

На даче был пожар. Свекровь сгорела. Свекор в реанимации с тяжелыми ожогами.

В ушах начинает звенеть. Комната перед глазами кренится вбок.

С ужасом вспоминаю, как вчера, забирая Алёнку, в сердцах пожелала Александре Сергеевне сгореть вместе с дачей, клубникой и нравоучениями.

А потом перед глазами яркой вспышкой встает наша поездка в машине. И то, как я, вцепившись мужу в волосы, прокляла любовницу Руслана, пообещала лишить ее красоты, сделать уродиной.

По факту так все и вышло! На Эльвиру теперь смотреть страшно: сломанный нос, выбитые зубы, обезображенное лицо.

И вот теперь — пожар…

Получается, все, что я говорю, сбывается?! Ужас какой…

Меня начинает трясти, мозг снова погружается в какой-то кисельный морок.

Руслан смотрит затравленным взглядом и в лоб спрашивает, не я ли подожгла дом, когда забирала Алёнку.

И он прав. Господи, он абсолютно прав! Я устроила этот пожар, только не руками, не спичками, а своими словами и черными мыслями.

Проклятием, вылетевшим на пике эмоций…

Значит, я убийца?! Я убила мать своего мужа?

Отступаю на шаг. Меня душит паника.

Признаюсь в содеянном, вываливая на него этот мистический ужас, надеясь, что Верещагин поймет и мы вместе решим, что с этим делать.

Но муж только кривит губы. Мое признание не пугает его. Наоборот — бесит.

— Чушь собачья! — рявкает, резко вскакивая с кровати. Горе в глазах мгновенно сменяется привычной агрессией. — Совсем кукухой двинулась! Там наверняка проводку замкнуло. Батя говорил, что рядом со счётчиком провод искрит, а мне все некогда было посмотреть.

Он суетливо натягивает рубашку, застегивая пуговицы дрожащими пальцами.

— Ладно, я поехал к следователю в отдел, — бросает приказ, не глядя на меня. — А ты разбери вещи. И, Лена, я не шучу. Ещё раз взбрыкнешь, устроишь мне тут концерт с чемоданами — выкину тебя из квартиры. Поняла? Будешь по улицам шляться и ссать по подъездам, как твоя полоумная мать!

Боже… Верещагин бьет в самую больную точку. Жестоко, наотмашь.

Проходит мимо, задевая меня плечом, и через минуту хлопает входная дверь.

Я сползаю по косяку на пол, обхватываю колени.

Аленка закрылась у себя в комнате и наверняка надела наушники, как всегда делает, лишь бы не слышать нашу ругань.

Немного посидев в звенящей тишине, заставляю себя подняться. Иду на кухню. Опускаюсь на колени прямо в лужу остывшего кофе и начинаю собирать осколки тарелок.

Реву. Слезы застилают глаза, катятся по щекам, капают на битый фарфор.

Режу пальцы в кровь об острые края разбитой сахарницы, но даже не чувствую боли. Кусаю губы так, что во рту появляется солоноватый металлический привкус, лишь бы Аленка не слышала моих рыданий.

Лихорадочно думаю, что делать дальше.

Верещагин не уйдет, он ясно дал это понять. И развода не даст.

Для него я удобная прислуга, бесплатная няня и ширма идеальной семьи.

И он действительно может выгнать меня из дома, потому что наглее, жестче и банально сильнее физически.

А что могу я?

Только плакать, собирая осколки с пола и закатывать жалкие истерики, уже точно зная, что муж мне изменяет? Жить с ним под одной крышей, зная, что он спит с другой?

И бояться собственных мыслей, потому что стоит мне разозлиться на человека — и с ним происходит несчастье?

В этот момент перед глазами яркой вспышкой встаёт лицо Ирины. Полумрак ее квартиры, спина удаляющегося изнуренного старика.

И я четко, словно наяву, слышу в голове ее хриплый голос:

— Приедешь еще не раз…

Роняю окровавленный осколок на пол и нахожу единственный вариант: решаюсь отпроситься с работы и снова поехать к гадалке… за советом.

Я должна защитить себя и свою дочь…

Механически собираю дочку, стараясь не смотреть ей в глаза, чтобы она не увидела моего страха.

Малышка молчит. Она становится тихой и безучастной после наших ссор с Верещагиным. На мои попытки выбраться из этой «норки», только качает головой.

Господи, как же я хочу развода! Чтобы жить спокойно, только я и дочка. Не рыдать ночами в подушку и не прятать опухшие глаза от нее по утрам. Она маленькая, но все понимает…

Отвожу Аленку в детский сад, выхожу за ворота, прислоняюсь к холодному металлическому забору и достаю телефон. Звоню на работу, говорю главбуху, что приболела и прошу отгул. Обещаю выйти в субботу, у нас так можно.

Мария Федоровна без проблем отпускает, зная, что я потом отработаю с лихвой. И за себя, и за нее, и за того парня.

Лена — исполнительная лошадка, на ней все ездят. Как говорит Наташка: «Кто везет, на том и пашут». Это про меня. Стопроцентное, обидное попадание.

Так уж получилось, что с детства мама мне внушала: блага в этой жизни просто так никому не даются. Их нужно заработать, заслужить, быть хорошей, послушной девочкой, не отсвечивать и не требовать лишнего.

Вот я и научилась… работать. Много и без отдыха. Тянуть на себе быт, мужа, ребенка, отчеты.

И терпеть. Замечания, несправедливые обвинения, ложь, претензии… Стискивать зубы, глотать подступающие слезы и молчать.

Домолчалась.

А теперь вся, накопленная годами агрессия, словно прорвавшаяся плотина, вырывается пожеланиями увечий, несчастий, смерти…

Как это случилось? Неужели мой мозг и правда поражен наследственным заболеванием?!

Эта мысль бьет под дых, заставляя задыхаться. Бабушка, потом мама, теперь я… Дурная кровь.

Вдруг я просто не осознаю, что больна, хотя муж давно говорит мне об этом?

А сцена в машине, сломанный нос любовницы и пожар на даче… Может, это всё галлюцинации, бред воспаленного разума, и мне нужно не к гадалке бежать, а сдаваться психиатру?!

Все эти мысли роем жужжат в голове, пока еду в дребезжащем автобусе. Окончательно уверившись, что с миром все окей, а вот я не в порядке, со всей силы щиплю себя за руку. Прямо над запястьем.

Дергаюсь от резкой боли, на коже моментально проступает красный след.

С шумом выдыхаю и успокаиваюсь: реальность такая, какой я ее вижу. А фантазия — мой недуг, в котором меня убеждает Верещагин…

* * *

Дом Ирины в частном секторе нахожу безошибочно, будто меня снова кто-то ведёт на веревочке. Ноги в балетках легко ступают по деревянным мосткам, я будто земли под собой не чувствую.

Снова в глаза бросается выжженное под окном место. Черное, мертвое пятно посреди зеленой травы. Но я быстро отворачиваюсь: страшно смотреть в ту сторону. От этой аномалии веет могильным холодом.

И страшно открыть дверь в квартиру, где со мной что-то сделали.

А ведь