Развод. 10 лет за измену - Ольга Гольдфайн

Верещагин прав — я тупая дура, раз пытаюсь решить жизненные проблемы с помощью магии. Но другого выхода пока не вижу.

Захожу в подъезд, нажимаю на звонок. Внутри квартиры тихо, шагов не слышно.

Позвонить второй раз духу не хватает. Палец замирает в миллиметре от кнопки. Мне словно дают шанс передумать, развернуться и убраться отсюда подобру-поздорову.

Но когда я уже опускаю руку, готова сдаться и сбежать, щелкает замок. Дверь открывается, и на пороге появляется гадалка.

Ирина в фиолетовом шелковом халате с золотыми павлинами, с мокрыми, зачесанными назад волосами и с тканевой косметической маской на лице.

Эта белая влажная тряпка с прорезями для глаз выглядит совершенно абсурдно на ней, диссонируя с мрачной аурой дома, и заставляет меня приоткрыть рот от удивления.

Женщина осматривает меня тяжелым взглядом сквозь прорези маски и приглашает внутрь:

— Проходи давай, что застыла на пороге. Говорила же, что вернешься.

— Я только спросить… — блею тоненьким, дрожащим голосом, как овца, подготовленная на заклание.

— Все вы «только спросить». А потом аппетиты вырастают, — грубо одергивает меня Ирина и тяжелыми шагами идет по коридору в свою комнату, совершенно не сомневаясь, что я семеню за ней.

В комнате сумрачно, пахнет жженым воском и какими-то сладкими травами. На столе опять колода карт, раскинутая на черном платке с вышитыми серебром пентаграммами.

От ужаса во рту мгновенно становится сухо, язык прилипает к нёбу. Сердце готово просто сбежать из груди, пробив ребра, и передать управление кровоснабжением моему поврежденному глупостью мозгу.

Гадалка невозмутимо снимает маску, комкает ее и бросает в мусорное ведро. Размазывает по лицу остатки липкого косметического состава. Затем берет с кресла полотенце, промакивает волосы и закручивает их на макушке в небрежный пучок.

Я стою посреди комнаты и не знаю, куда себя деть. Внутри пульсирует стойкое, животное желание уйти, но ноги словно намертво приросли к полу.

— Садись давай, чего встала? Я сейчас вернусь, — бросает мне грубо и, шаркая тапочками, выходит из комнаты.

Самый подходящий момент, чтобы сбежать. В животе скручивается тугой узел паники.

Я уже спинным мозгом чувствую, что этот визит обойдется мне дорого, и далеко не в плане денег. Но так хочется все исправить…

Вернуть себе — себя. Ту обычную, безопасную Лену, от слов которой люди не горят заживо и не ломают кости.

В комнату заглядывает мужчина, которого мы видели в первый визит. Мне кажется, он еще больше постарел, глаза впали, кожа стала желтого воскового цвета.

Отшатываюсь, как от прокаженного.

— Ззздравствуйте, — заикаясь, произношу.

Он не отвечает. Исчезает так же незаметно и бесшумно, как и появился.

У меня по спине ручьем течет холодный пот.

Господи, да что тут происходит?!

Ирина возвращается с колодой карт Таро. Они старые, с потрепанными, затертыми краями, и веет от них каким-то глухим, могильным холодом, от которого по рукам бегут мурашки.

Осторожно, стараясь не скрипеть ножками, усаживаюсь на деревянный стул.

— Ну, чего спросить-то хотела? — не спускает с меня жутких, разноцветных глаз гадалка, тасуя колоду.

Громко сглатываю комок в горле.

— Что вы со мной сделали? — голос дрожит, но усилием воли заставляю себя смотреть ей в лицо. — Теперь, что бы я ни сказала, оно сбывается.

Женщина криво усмехается, обнажая желтоватые зубы.

— А ты чем-то недовольна? Обычно за такое благодарят.

Я молчу. Что-то нет желания рассыпаться в благодарностях за то, что ты стала оружием массового поражения.

Гадалка вздыхает, опускает глаза на колоду:

— Ну, во-первых, я дала тебе инструменты. Правду о муже, за которой пришла, ты узнала? Узнала. Во-вторых, как ты пользуешься этими инструментами — твое личное дело. И, в-третьих, все, что люди говорят, испытывая сильные эмоции, всегда сбывается. У кого-то раньше, у кого-то позже, но эти слова имеют невероятный заряд и летят точно в цель как стрелы.

У меня волосы на голове встают дыбом от новой информации.

— Но я не хотела никого проклинать! — вскрикиваю, отчаянно вцепляясь пальцами в край стола. — Это само как-то вышло!

Конечно, я оправдываюсь скорее перед собой, чем перед ней, пытаясь откреститься от чувства вины за смерть свекрови.

Ирина перестает тасовать карты. Руки замирают, гадалка смотрит на меня с легкой, почти материнской снисходительностью.

— Инструменты, сила — они так и работают, девочка. Достают со дна твоей души все, что ты там похоронить пыталась. На что годами закрывала глаза, прятала от себя, боясь показаться плохой. Твоя ярость просто нашла выход.

— И что мне теперь делать? — спрашиваю в отчаянии, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Муж грозится выкинуть из квартиры, не хочет давать развод. Может забрать у меня дочку…

Перечисляю все свои страхи, надеясь, что она даст мне отворотное зелье. Заберет свои «инструменты» обратно. Сделает так, чтобы я снова стала безопасной.

— Ну, ты ведь уже научилась ставить людей на место, возвращать им их зло? — Ирина наклоняется ко мне над столом. — Что мешает проклясть мужа? Заставь его страдать так же, как он заставлял тебя.

От ее слов веет такой первобытной жутью, что я отшатываюсь.

— Нет! — вырывается у меня категорично.

— Почему нет? — спокойно продолжает гадалка. — Ты теперь можешь легко его извести. Только знай: ЧТО ты ему пожелаешь, ТО и на дочку твою перейдет. Кровь-то у них одна, вот и покатится проклятье по роду. Потомкам разгребать придется.

Меня словно окатывает ледяной водой.

— Нет, нет, я больше не буду никому желать зла! — с испугом отмахиваюсь, физически отталкивая даже саму мысль причинить вред своему единственному ребенку, обрушив несчастья на голову ее отца.

Пусть Руслан и сволочь, и заслужил гореть в аду, но не вместе с дочкой.

Ирина скептично выгибает нарисованную карандашом бровь:

— Ой ли, девонька! Не зарекайся. Человек слаб, а месть сладка. И за словами своими отныне следи строго. Иногда они быстрее пули убивают, а доказать ничего нельзя…

Дрожащими руками открываю сумку, достаю кошелек, кладу наличку на стол. У меня была отложена небольшая заначка на новое осеннее пальто, но теперь придется походить в старом.

Ирина снова принимаясь тасовать колоду, погрузившись в свои мрачные мысли.

Поднимаюсь со стула, но в дверях останавливаюсь.

— Извините… а что с вашим отцом? Он болеет? — задаю вопрос, который крутится на языке с самой первой минуты, как переступила порог этого дома.

Гадалка, будто очнувшись от транса, резко вскидывает голову. Ее губы сжимаются в тонкую, злую линию.

— Не отец это, — надменно чеканит. — Муж мой. А что с ним — не твоего ума дело. Впрочем, ты и сама скоро узнаешь, что «инструменты» надо кормить. Не свое же здоровье им отдавать!