Виновница судьбы - Анастасия Чехова

— Сегодня праздник, а вы опять страдаете херней! — Хавьер начинал злиться, его бас гремел, как гром, вены на шее вздулись, а кулак сжался с хрустом суставов.

Но мужчины как будто не слышали родителей: — Тяжело признавать правду? Что у тебя ничего нормального не вышло, подцепил блудливую и ещё на себя ношу повесил, — Кристиан вздёрнул подбородок, он смотрел на брата сверху вниз, голос сочился презрением, как яд, заставляя воздух в комнате сгуститься, а мою кожу покрыться мурашками от холода.

Я хотела возразить, но Дэвид успел первым: — Заткнись сейчас же! Тут ребёнок, подбирай слова и не смей оскорблять Лэйн! — он цедил каждое слово через зубы, с такой ненавистью и злостью в совокупности, голос рычащий, низкий, вибрирующий в груди, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

Я была в полном шоке, поспешно закрывая Эмили уши — сердце колотилось в унисон с моим, — чтобы она старалась отстраниться от всего, что тут происходит: крики эхом отдавались в ушах, воздух пропитался напряжением. Хавьер был уже на пределе, он был такой же вспыльчивый, как его младший сын: его лицо становилось красным, как раскалённый металл, а костяшки бледнели от сжатия кулака; Эйлин же сидела в полной растерянности, её руки дрожали, губы поджаты, а невеста Кристиана смотрела с злорадным лицом — она улыбалась, смотря на меня с презрением, глаза сузились.

— Как ты вообще можешь её защищать!? У тебя что достоинства вообще нет или же остались какие-то чувства к этой... — он не успел договорить, Дэвид схватил его за грудки — ткань рубашки зашуршала, складки смялись под пальцами с хрустом.

— Лэйн, уведи Эмили, — посмотрел он на меня, взгляд горящий, полный ярости, но с ноткой защиты; я поспешно начала выводить дочь из-за стола — её ручка тёплая и потная в моей ладони, ножки шаркали по ковру. — Тебя волновать не должно, что я чувствую... — он почти шептал ему ядовито в лицо, голос низкий и шипящий, но дальше я уже ничего не слышала, так как мы вышли с дочерью в коридор, где воздух был прохладнее, с лёгким сквозняком от двери.

— Давай одеваться, сейчас поедем домой, — дочка только качнула головой, понимая, что лучше сейчас вообще ничего не говорить; она и я были немного в растерянности, сердце стучало в ушах, а руки слегка дрожали от адреналина.

Я увидела, как Дэвид вылетел из столовой — дверь хлопнула с громким стуком, эхом отозвавшимся в холле; за дверью Эйлин начала ругаться, её голос высокий и визгливый, смешанный с басом Хавьера.

— Я вас отвезу, — мужчина поспешно начал помогать застёгивать куртку Эмили — молния щёлкнула.

— Не надо, мы сами, — но я уловила его взгляд — пронизывающий, упрямый, с лёгким блеском в глазах, — тут было понятно, что лучше не спорить. — Если ты так настаиваешь.

— Да, — это было коротко и сухо, голос низкий, с хрипотцой от сдерживаемого гнева.

Эмили залезла на заднее сиденье — кожа скрипнула под ней, пристегнулась; так же Дэвид сначала усадил меня — дверь хлопнула тихо, запах машины и его одеколон — обволок салон, — закрыл дверь и сел сам. Двигатель зарычал низко, вибрируя под сиденьями, в машине повисла тишина — тяжёлая, как туман, прерываемая только гулом шин по дороге.

Мы не успели отъехать, как Эйлин выбежала из дома — её шаги шуршали по гравию, в руках у неё был запечатанный подарок, бумага блестела на солнце. Мужчина опустил стекло — с лёгким жужжанием: — Это для моей внучки, — её голос звучал очень грустно, дрожащий, с ноткой слёз, — Прости меня, — Дэвид забрал коробку из руки через окно, её пальцы слегка коснулись его.

— Всё нормально, — но за этим словом я знала, что скрывалась злость — его голос был напряжённый.

Машина двинулась в сторону города — шины зашуршали по асфальту, ветер за окном свистел тихо, унося прочь напряжение дома.

Дорога была тихой — шины шуршали по мокрому асфальту, а двигатель урчал низко, убаюкивающе; Эмили успела даже уснуть, её дыхание ровное и тёплое, голова запрокинута на сиденье. Мы остановились рядом с многоэтажным домом, где уличные фонари отбрасывали золотистые блики на мокрый тротуар, а холодный ветер с залива пробирал до костей.

— Уснула, — я посмотрела на ребёнка, её щёчки розовые от тепла в машине.

— Я помогу отнести её, — согласилась на его помощь, чувствуя, как голос дрогнул от усталости.

Дэвид взял потихоньку свою дочь на руки — её тело расслабленное, тяжёлое от сна, — и мы поспешили в холл дома, где воздух был теплее, с лёгким ароматом свежей уборки и эхом шагов по мраморному полу. Эмили не проснулась от звука лифта — металлического жужжания и лёгкого толчка, — и даже от открывающей двери — ключ щёлкнул тихо, петли скрипнули; она носом уткнулась в грудь отца, и я понимала, как ей комфортно — ткань его свитера мягкая, пропитанная его теплом.

Мужчина аккуратно уложил её на кровать — простыни прохладные и гладкие под ней, — а я сняла с неё верхнюю одежду — курточка зашуршала, молния щёлкнула; мы потихоньку вышли из комнаты, дверь закрылась с мягким щелчком.

— Чай, кофе будешь? — спросила, идя прямо на кухню, мой вопрос был таким лёгким, как будто всё было нормально, но голос слегка дрожал, а сердце стучало в ушах.

— Кофе, крепкий, — голос был тихий, нерасторопный, с хрипотцой.

Зайдя на кухню, он сел за обеденный стол — стул слегка скрипнул по кафелю; я насыпала чёрный кофе в кофемашину — зёрна зашуршали, распространяя горьковатый, бодрящий аромат.

— Я больше не появлюсь там, — мои слова разрезали тишину, спиной чувствуя, как он на меня смотрит, его взгляд жжёт кожу, как лёгкий ожог. — Это был последний обед. Как чувствовала, что это всё когда-нибудь рухнет. Твоя мать общается со мной только потому, что знает: Эмили не пущу к ней одну. Хватило тогда, что она наговорила ей, — Дэвид молчал, его дыхание ровное, но напряжённое.

— Я не знал, что он там будет, — обернулась к нему, мужчина смотрел мне прямо в глаза, взгляд пронизывающий. — Все отношения, которые я восстанавливал с родителями, он снова всё испортил собой, — Дэвид нервно вздохнул, воздух вырвался с лёгким свистом, плечи напряглись под свитером.

Машина зашуршала, перемалывая зёрна с громким жужжанием, я поставила прозрачную небольшую кружку — стекло прохладное на ощупь; молчание тяжёлое повисло в воздухе, густое, как пар от кофе, с ароматом свежесваренного напитка, заполняющим кухню.

Я думала в этот момент, что устала окончательно — тело ныло от