Я бы сменила дракона или Сами вы злодейки! - Мира-Мария Куприянова
- Там шторм! Ураган, – со стоном прижимая руку к обожженной щеке, простонал начальник стражи. – Вас кинет на скалы.
- Плевать. Значит лягу на дно рядом с ней. Пошли вон! Все вон!
Кабинет опустел лишь десять минут спустя. Неугомонный герцог, судя по всему, пошел в сторону оборотной площадки на башне. А несчастные слуги ринулись следом, отговаривать хозяина от верной гибели.
Устроенной передышки мне хватило, чтобы снова юркнуть в кабинет, спешно забирая себе чудом уцелевший графин с водой (благо, в царящем разгроме его пропажу никто не заметит, списав на сопутствующий ущерб). И я принялась ждать.
Пару мгновений спустя в разрушенную комнату уже вошли несколько служанок, споро убрав устроенный беспорядок и заменив разбитые бокалы и графины. Пол был наскоро избавлен от осколков. Книги возвращены на полки. Лишь мой несчастный мокрый палантин так и остался на столе грязным, угнетающим комком стыда и скорби.
И, наконец, воцарилась напряженная тишина, полная ожиданий и страхов.
Собственно, рисковать и выходить в это робкое затишье я не собиралась. Надежды я возлагала на глубокую ночь, когда все жители замка уж точно угомонятся, и позволят мне как следует осмотреть кабинет и прилегающий коридор. А, может, и покинуть замок. Потому что о том, чтобы спускаться вниз по первичному проходу я уже не думала. Как, оказывается, мне повезло, что я не решилась туда идти! Там и дверь открыть успели, и нетронутость проема оценить. А ведь могла просто к ним в руки выпасть! Бог уберег, не иначе.
Вот только наступившая полночь никакого благополучия мне не принесла.
Когда старинные часы на камине пробили двенадцать, и я уже намеревалась тихой мышкой приступить к разведке, дверь в кабинет снова распахнулась и в него внесли мокрое, ободранное тело едва держащегося в сознании герцога.
- Ваша Светлость! – суетился вокруг него старый дворецкий, помогая стражникам разместить стонущего мужчину на низком диванчике. – Я сейчас же пошлю за лекарем.
- Не надо, – глухо простонал Арвел.
- Как не надо? Вас бросило на скалы! Вы чудом не утонули. Если бы не доблесть стражи…
- Не надо, я сказал, – с болью в голосе промычал Огненный. – Все в порядке.
- Но раны…
- Затянутся к утру, – глухо обронил он, – Оставьте меня…
- Я… служанки сейчас принесут горячую воду и сухую одежду. И ужин сюда подадут, – уперто вздернул подбородок несчастный слуга- Хотя бы переоденьтесь и поешьте.
- Вот отсюда.
- Но…
- Вон, я сказал! – от рокота его голоса на потолке дрогнула люстра. – Я сказал, все пошли вон! Оставьте меня одного!
И едва за спиной последнего слуги закрылась дверь, как мужчина просто сполз на пол, на коленях подползая к столу и стаскивая с него мокрую тряпку, некогда бывшую предметом моего гардероба.
- Мелисса, – не то простонал, не то прорыдал он, зарываясь лицом во влажные складки и сжимая кулаками исходящую водой ткань, – Зачем… зачем… – сильные плечи содрогнулись от молчаливых рыданий. Глухое рычание спряталось в намокшей шерсти, – Почему ты так поступила? Как мне теперь жить без тебя? Как?
Ночь я просидела возле потайной двери, изредка отключаясь на грязном холодном полу и снова просыпаясь от горьких, болезненных стонов страдающего Огненного.
За это время к нему несколько раз пытались сунуться горничные с обещанными тазами горячей воды, сменой одежды и подносами с едой. И каждый раз в грубой форме были посланы прочь, без возможности выполнить свои прямые обязанности.
Сумерки сменились серым, промозглым рассветом. Рассеянный луч слепого солнца, скользнувшего сквозь промозглую морскую морось и густой туман, пробежался по темному паркету. А Арвел так и продолжал нечленораздельно мычать на одной ноте, тиская грязную шаль и раскачиваясь из стороны в сторону.
- Мелисса… пожалуйста. Вернись. Просто вернись, – жутковато стонал он, так и не соизволив хоть на миг подняться с пола, – Ты же слышишь меня? Правда?
- Слышу, – хрипло отзывалась я, сидя на полу и привалившись головой к деревянной панели.
- Я не хотел этого… теперь-то ты знаешь, что не хотел? Скажи мне, что знаешь! Скажи! – рычал в мокрую тряпку Дракон, почти разрывая ее ногтями.
- Ну, будем считать, что знаю, – обреченно шептала я, устало прикрывая глаза и сглатывая вязкую слюну, – Только толку-то с этого?
- Я просто не мог делить тебя с ним. Ни с кем не мог. Ты должна была стать герцогиней. Должна была блистать ярче, чем Императорский изумруд в фамильной диадеме. Совершенная. Драгоценная. Только моя! Почему ты не поняла этого? Почему? Что мне теперь делать?
- Господи, да хотя бы уйди из кабинета на несколько минут, для начала, – тщетно молила я, не в силах отвести взгляд от оставленного на столике подноса с едой, – Кушать очень хочется… Уйди, а?
Но герцог никуда не уходил.
Жалость и горечь скользнули по языку, заставляя меня подслеповато щуриться в узкий глазок смотрового окошка.
И речь шла, как ни странно, вовсе не о сочувствии к страдающему мужчине. Увы, доброй и хорошей, видимо, мне никогда не стать. Добрая и хорошая героиня теперь должна была бы проникнуться жалостью и прервать страдания Дракона. А я... В памяти живо горели воспоминания о том страхе, который я испытала в последние дни прибывания в столичном особняке. Ужас хаотичного бегства порталами. Полет под его пузом в авоське. И, конечно, плен в замке.
А уж прибавить ко всему этому подлость его рассказа генералу, да и сам факт насилия над настоящей леди Стоун – и ни о каком сочувствии речи быть уже не могло.
Ну злопамятная я, что поделать? Злопамятная и мстительная.
А еще… способная к обучению на собственном опыте. Потому как не один только Арвел теперь никогда не смог бы набрать в моих глазах потерянные очки. Образ Его Сиятельства генерала Сарвира также развеялся легким речным туманом где-то там, в промежутке между перелетом и подвигом по передвижению громоздкого шкафа.
А может раньше? Когда я тщетно пыталась разбить шкатулкой окно спальни в столичном особняке? Или когда держала в дрожащих пальцах письмо, которое даже написано было не его рукой. Он даже не взял перо в пальцы! Дал указание адъютанту. Не соизволил набросать пары строк...
В общем, те самые жалость и горечь были далеки от романтики. Ибо жалела я сейчас не мужчину. А