Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

Мне нравится бокс, нравятся мои игры, нравится уметь быть рациональной и холодной. Мне нравится быть сильной, но иногда хочется позволить себе быть ещё и хрупкой, нежной. Лёгкой. Беззаботной.

Когда я Перец, в неоновом парике и обтягивающих юбках, мне кажется, что любое моё желание может исполниться. Кажется, будто те ракушки, наполненные песком, действительно что-то значат.

— Соль и Перец снова вместе! — объявляет Психея.

Я дарю ей полуулыбку, на что она закатывает глаза и бормочет что-то очень похожее на «бука».

Несмотря на долгий перерыв, мы быстро возвращаемся к привычному ритму. Идём в EUPHORIA, опрокидываем по два виноградных шота и ныряем в танцующую толпу. Иногда включают незнакомую мне песню, которая вдруг нравится, и я спрашиваю у Психеи название. Кажется, она знает их все, от первой до последней. Я записываю их по мере того, как открываю для себя, и иногда потом сижу в комнате, ищу в интернете и слушаю снова.

Они вызывают те же ощущения, что и в игровом зале, и всё-таки чего-то не хватает. Чего-то со звёздочками-веснушками и звонким смехом.

Психеи.

Мы всегда остаёмся почти до закрытия, а потом гуляем по пустынным и укромным улочкам Олимпа. Я направляюсь домой, она — в жильё для сотрудников. Я говорю мало, только когда она сама начинает разговор или задаёт вопросы. А вопросов у неё, между прочим, огромное количество. Мне всё время кажется, что мои ответы никогда не бывают достаточно интересными, никогда не оказываются тем, что другому человеку хотелось бы услышать.

Но сегодня ночью в воздухе чувствуется что-то другое. Помимо общего облегчения от того, что убийца больше не бродит по острову, убивая людей, а наша милая, всеми любимая Афродита теперь в безопасности.

Что-то во мне. Что-то в ней. Что-то между нами.

Мы молчим, выходя из клуба и направляясь по привычной дороге. Психея не произносит ни слова, не задаёт ни одного вопроса. И хотя тишина не давит, я начинаю задумываться, не стоит ли мне обеспокоиться и спросить, всё ли у неё хорошо.

Когда мы доходим до места, где я обычно переодеваюсь обратно, а потом мы расходимся, она медлит.

— Хочешь сходить на пляж? — предлагает она.

Я просто киваю.

Августовская ночь особенно душная, влажность липнет к коже, и без того мокрой после танцев, так что мне приходится собрать волосы, чтобы хоть немного освободить шею. Интересно, как она вообще это терпит, учитывая, что на ней ещё и парик. Ни малейшего ветерка, поэтому мы идём по песку до самой воды. Море омывает ноги, но даже оно тёплое.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Психея садится на песок, скрестив ноги, и смотрит на ровное чёрное море. Сегодня на ней мой самый любимый парик из всех — тот самый, в котором она впервые появилась в клубе Афродиты и впервые там выступила. Электрически-синее каре с чёлкой.

— Вся эта история с убийцей была… тяжёлой, — бормочет она.

— Понимаю. — Я сажусь рядом.

— Она заставила меня подумать: если бы одной из жертв оказалась я, если бы я умерла, то я даже не уверена, приехали бы сюда мои родители. Не уверена, что им было бы не всё равно на свою недостойную дочь-лесбиянку, которая предпочла уйти из дома вместо того, чтобы притворяться гетеро и выйти замуж за мужчину, как им так хотелось.

— Конечно, они бы страдали. Уверена.

Она поворачивается ко мне вполоборота с лёгкой усмешкой.

— Ты врёшь. Ты и сама понимаешь, что сомнение вполне оправданно. У тебя ведь тоже ужасные родители.

Правда. В моём случае я знаю, что Кроносу и Рее было бы жаль моей смерти, но только потому, что папа потерял бы дочь, на которую возлагает все надежды вместе с Аполлоном. Ту, которую лучше всех натренировал быть именно такой, какой ему нужно, свой проект, развивающийся ровно в том направлении, на которое он рассчитывал. Ни по какой другой причине.

— Мне нравится Олимп, знаешь? — добавляет она, заставляя меня удивлённо посмотреть на неё. — Твой отец, конечно, больной ублюдок, от которого лучше держаться подальше, но атмосфера в игровых залах… Здесь все свободны быть теми, кем хотят. Здесь никто не говорит мне, что со мной что-то не так.

— Родители, должно быть, превратили твою жизнь в настоящий ад, если тебе нравится здесь.

Она улыбается.

— Ты даже не представляешь насколько.

— Ты по ним скучаешь?

Она пожимает плечами.

— По ним как по людям? Нет. Они заставляли меня чувствовать себя неправильной, смотрели с отвращением и унижали. По ним как по родителям? Да. Ужасно. Кто бы не хотел красивую, счастливую семью, которая тебя любит?

Никто. Мы с Афродитой, Гермесом, Хайдесом и Аполлоном кое-что об этом знаем.

— Кто бы не хотел маму и папу, которые тебя любят? Которые принимают такой, какая ты есть? — продолжает она. — Разве это не самый минимум, который должен дать родитель? Разве детей не рожают для того, чтобы любить их без всяких условий?

— Знаю, — с трудом шепчу я. Для меня она касается слишком болезненных тем. — Но знаешь, чему я научилась? Семья — это не только родители. И не только люди, с которыми тебя связывает кровь. Это ещё и друзья, которых ты выбираешь, которых случайно встречаешь в жизни. Моя семья — мои братья и сестра, и у каждого из нас совершенно разная биология, разные родители. Нас усыновили в разных концах Соединённых Штатов, и… мы полюбили друг друга, приняли друг друга, поняли.

Психея слушает внимательно, ни на секунду не отводя глаз от моего лица.

Одинокая слеза скатывается по щеке, усыпанной золотыми звёздочками.

— Отец даже не смотрел мне в лицо, — рассказывает она. — Не разговаривал со мной. Всё потому, что я была противоестественной. Ненормальной, по его мнению. Меня нужно было исправить. — Она выдыхает печальный смешок. — «Исправить», представляешь? Будто не они сами меня создали! Нельзя исправить то, что стало результатом их собственной ДНК. Иначе выходит, что ошиблись они, верно?

Я молчу, потому что понимаю: ей ещё нужно выговориться.

— Может, папино молчание и правда было подарком, если сравнивать его с яростью матери. Он испытывал отвращение и разочарование, а она была просто в бешенстве. Постоянно твердила мне убираться из дома, потому что я — позор.

Я протягиваю руку и беру её ладонь, лежащую у