Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли
Но… Психея — совсем другое. С первого мгновения, когда я увидела, как её тело движется вокруг пилона, с первого мгновения, когда рассмотрела её лицо вблизи, проследила взглядом очертания губ и заглянула в большие глаза, она стала самой красивой женщиной, которую я когда-либо встречала.
От одной мысли о том, чтобы её поцеловать, покалывает каждое нервное окончание. И дело не только во внешности, но и в том, какая она. Девушка с тысячей вопросов на кончике языка, звёздочками вместо веснушек, цветными париками и звонким смехом. Девушка, которая дала мне возможность попробовать стать той версией себя, которой мне запрещали быть всю жизнь.
— Да, наверное, пора признать это и смириться, — соглашаюсь я наконец.
Она приподнимает бровь. Я заставляю замолчать все вопросы, которые, уверена, она уже собирается задать, и сама первой целую её. Встаю на колени в песке, обхватываю её лицо обеими руками, нависаю сверху и наконец забираю себе контроль, которого мне всегда не хватало.
Психея, в свою очередь, обхватывает меня за талию и притягивает к себе, застонав мне в губы. От этих тихих звуков удовольствия по телу проходит холодная дрожь, несмотря на то что кожа всё ещё покрывается капельками пота.
Более громкий стон заставляет её приоткрыть рот ровно настолько, чтобы я могла скользнуть внутрь языком. Она не сопротивляется, наклоняет голову, давая мне больше пространства и позволяя делать всё, что захочу.
Я запускаю пальцы в волосы парика и слегка тяну, направляя её тело так, как нужно мне, как хочу я, чтобы подарить ей лучший поцелуй, на который способна, тот, которого она заслуживает и который никогда не забудет.
Её руки тем временем гладят мою спину и опускаются к низу живота, заставляя меня простонать от удовольствия. В голове уже выстраивается длинный список того, что я могла бы сделать сегодня ночью, прямо здесь и сейчас, и ни один пункт не подходит для общественного места. Пусть пляж и частный, никогда не знаешь, кто может нас увидеть.
— Пойдём ко мне, — шепчу я, тяжело дыша, прямо ей в губы.
Психея слегка прикусывает мою нижнюю губу, почти не давая говорить.
Я настолько сосредоточена на мысли добраться до своей комнаты, что даже не оборачиваюсь проверить, унесла ли вода ракушку с моим желанием. Сейчас это неважно — не тогда, когда рядом она и я почти получила возможность иметь её так, как хочу.
Мы бежим по песку, соединённые только переплетёнными указательными пальцами, и я веду её вверх по ступенькам к террасе, общей для моих комнат и комнат братьев.
Улыбка исчезает с моего лица, когда я замечаю кого-то, сидящего в ротанговом кресле прямо возле двери на мой балкон. В том самом кресле, где я иногда читаю на закате, а порой и на рассвете, когда просыпаюсь слишком рано и мысли не дают снова уснуть.
Кудрявые волосы Гермеса различимы даже в ночной темноте и без включённого света.
Но ещё сильнее бросается в глаза серьёзное, ледяное выражение лица, которое у него увидишь крайне редко.
— Привет, девочки, — первым здоровается он, затем тянется к наружному выключателю, и слева от него загорается единственная лампа.
— Привет, — отвечаю я. — Что ты здесь делаешь?
— Мне нужно с тобой поговорить.
Но смотрит он на Психею, и я сразу принимаю это за дурной знак. И всё же ничего не понимаю. Ситуация настолько странная и непривычная, что я заставляю себя не делать поспешных выводов.
— Можем поговорить завтра утром? Сейчас у меня вообще-то есть дела.
— Нет, — отрезает он.
Что с ним такое? Герм никогда таким не бывает. Это вообще-то моя прерогатива. Он решил сегодня ночью занять мою роль?
Психея прочищает горло.
— Наверное, мне лучше уйти и оставить вас вдвоём.
— Нет, — поспешно говорю я.
— Да, так будет лучше, — перебивает меня Гермес. Он улыбается ей. — Прости, красавица. Доброй ночи.
Я делаю шаг вперёд, кулаки сжаты вдоль тела, а терпение уже окончательно идёт к чёрту. Не то чтобы для этого требовалось много, но всё же сегодня настроение у меня было спокойнее обычного.
— Гермес, не тебе решать, что…
Психея отпускает мой палец и гладит тыльную сторону ладони.
— Всё нормально. Увидимся завтра, хорошо? Ничего не случилось.
Меня накрывает дурное предчувствие, тяжёлое, как тёмная тень над головой. Будто что-то вот-вот обрушится на меня и раздавит, а отойти в сторону уже слишком поздно.
Я не могу ничего ей сказать, только киваю, не сводя глаз с брата.
Когда мы остаёмся одни и звук шагов Психеи растворяется в ночи, давая понять, что она уже далеко, я скрещиваю руки на груди.
— Какого хрена происходит? Ты вообще понимаешь, что испортил мне вечер?
— Да. В этом и был смысл, Тена.
— Почему?
Он встаёт с кресла, подходит ко мне, а потом садится на парапет, скрестив ноги.
— То, что ты делаешь, опасно, — шепчет он. Оглядывается по сторонам, словно помимо нас здесь может прятаться кто-то ещё. — Ты разве не понимаешь? Я даже удивлён, потому что ты у нас самая рациональная и параноидальная.
Неужели он знает про мои вечера с Психеей в клубе Диониса? Нет, невозможно. Я всегда переодета, всегда осторожна. Он не мог…
— EUPHORIA — хаотичное место, конечно, и лучшее место, чтобы спрятаться, но ты не привыкла делать что-то тайком. А когда у тебя нет практики, легче допустить маленькую ошибку, — спокойно объясняет он. — Особенно когда у тебя есть брат, который слишком привык замечать детали и совать нос не в своё дело.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
— Герм…
— Если папа тебя поймает, тебе конец. Ты вообще об этом думаешь?
— Да. И отбрасываю эту мысль, потому что всю жизнь только и думаю о том, чего мне нельзя делать, иначе он разозлится.
— И именно сейчас ты решила, что вот это как раз обязательно нужно делать? Худшее из всего возможного?
— Почему ты так говоришь? Я просто провожу несколько часов в одном из игровых залов Олимпа с…
— С сотрудницей, — заканчивает он.
Что-то в его глазах погасло. У Гермеса всегда есть яркий свет — чистое счастье. Я всегда восхищалась им и даже завидовала, потому что в собственных глазах никогда не видела ничего подобного. Он думает, что слабее меня лишь потому, что плохо дерётся врукопашную, но на самом деле он сильнее, потому что гораздо лучше справляется