Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

Цербер и Харон принимают это за сигнал убрать его со сцены; Арес ускользает от них, прыгая вдоль края танцпола как пружина и умоляя дать ему ещё пару минут.

— Ладно, ладно, всё! Я здесь. Простите. Вы же знаете, мне трудно выражать нежные чувства к Макако. Ну, в смысле, он моя любимая обезьянка, и мы пережили вместе столько волшебных мгновений. Вместе обесцвечивали волосы, я пытался увести у него девушку, поджёг гроб его отца и устроил ещё кучу проблем, которые, если честно, уже не помню… Но одну вещь я всё-таки могу сказать от чистого сердца, хотя бы на секунду отложив в сторону мой блестящий едкий сарказм.

Его глаза — один из которых по-прежнему слеп — встречаются с моими.

— Если Коэн и Хелл умрут и оставят нас одних, мы обязаны дать друг другу шанс, любовь моя.

Хейвен понимает, что сейчас произойдёт, раньше меня.

Как и ещё несколько человек.

Я замечаю только телефоны, уже направленные на нас, и жену, которая вместе со стулом отодвигается в сторону, подальше от меня.

Арес бросается через стол, не обращая внимания на тарелки и цветы, и обхватывает моё лицо ладонями.

Его рот оказывается на моём раньше, чем я успеваю его послать.

Это короткий поцелуй в губы, точно такой же, какой много лет назад я сам дал ему во времена его семи испытаний.

Я отталкиваю его прежде, чем ему придёт в голову добавить язык.

Стираю невидимые следы с губ тыльной стороной ладони.

— Отойди, пока я не врезал тебе и не выбил все зубы.

Самодовольная ухмылка Ареса никуда не исчезает, но он всё же пятится обратно к центру танцпола.

— Чем сильнее ты меня отталкиваешь, тем больше я понимаю, как сильно ты меня хочешь.

Смех вокруг никак не утихает, и Арес даже изображает руками просьбу о тишине, чтобы закончить свою прекрасную долбаную речь.

Предполагаю, что идиотская часть предназначалась мне, а серьёзная и милая — целиком Хейвен.

— Коэнсоседка, — сразу смягчается он. — Ты была моей первой подругой. Первым человеком, который вообще смог вытерпеть мой отвратительный характер. Я всегда буду благодарен тебе за дружбу, которую ты мне подарила, хотя любить меня никогда не было ни просто, ни естественно. Помни, что ты всегда можешь на меня рассчитывать. Особенно когда Хайдес перестанет удовлетворять тебя в постели и тебе понадобится плечо, чтобы поплакаться. Я выслушаю.

Хейвен быстрым движением убирает от меня все столовые приборы.

— Если очень захочу, я ему прямо стол швырну, — предупреждаю её.

Арес посылает мне смачный воздушный поцелуй и исчезает, размахивая руками так, будто зал тонет в овациях.

Харон забирает микрофон и первым делом издаёт долгий вздох.

— Итак, господа. К счастью, мы почти закончили, а потом снова сможем веселиться и пить, чтобы забыть всё, что только что услышали.

Завершает череду Афина.

Грациозная и одновременно угрожающая, она идёт босиком: туфли на каблуках она отбросила в сторону сразу после окончания церемонии.

— Я знаю, чего вы ждёте, — начинает она. — Что самая холодная и беспощадная Лайвли хотя бы сегодня растает и выдаст речь, набитую сентиментальностью и милыми словами, которых раньше никогда не произносила. Так вот — вы ошибаетесь. Прежде всего потому, что я к такому не привыкла, а ещё выступаю последней, так что, по-моему, остальные уже сделали и сказали достаточно. Хотя, если подумать, действительно красивыми были только речи Аполлона и Хелл…

— А моё стихотворение? — восклицает Лиам с распахнутым ртом. — Вам не понравилось? Оно было плохим?

Он обращается к остальным, теперь уже снова сидящим за столами.

Афина его игнорирует.

— Я здесь, чтобы представить вам финальное произведение этой серии тостов. Проект, над которым мы работали целый месяц. Не потому, что он был особенно сложным, а потому, что, как вы сами понимаете, участвовавшие в нём люди, — она кивает в сторону остальных членов семьи, — далеко не все отличаются сговорчивостью и простотой в управлении. Вот что у нас получилось.

Из угла, которого я раньше даже не замечал, появляется прямоугольный белый экран, и его устанавливают напротив нас с Хейвен.

С помощью Харона, Аполлона и Афины включается проектор.

На экране появляется поставленное на паузу видео.

— Готовы? — спрашивает Аполлон.

— Не думаю, но всё равно запускай, — отвечаю я.

Воздух наполняют знакомые ноты I Love Rock ’n’ Roll.

На экране возникает надпись:

Best of семьи Лайвли

О господи.

На видео Лиам в чёрном парике, а на неправильной стороне лица у него ужасно нарисован шрам.

В руке он держит яблоко и соблазнительно смотрит в камеру, пока мимо него проходит Арес в рыжем парике, который, насколько я понимаю, изображает Хейвен.

— Лиам, ты должен сказать реплику! — шипит чей-то голос за кадром.

Он выходит из образа.

— А какую, ребята?

— «Ты ошибаешься».

— Я знаю, что ошибаюсь, но если вы скажете мне реплику, я смогу продолжить сцену!

— Нет, «ты ошибаешься»!

— Да понял я, скажите только, какую…

— Реплика и есть «ты ошибаешься», долбоёб! — накидывается на него Арес-Хейвен. — На, оставь мне в руке надкусанное яблоко и давай уже закончим эту сцену.

Лиам-Хайдес смотрит на фрукт.

— Я не могу её съесть. Ненавижу яблочную кожуру, сначала почистите мне её.

Экран темнеет.

Хейвен хохочет как сумасшедшая вместе с остальными гостями.

Во втором эпизоде главным героем снова оказывается Лиам, на котором одни боксеры. Его тело с головы до ног покрыто блёстками. Я сразу понимаю, что они воссоздают хэллоуинскую вечеринку в Йеле — первую, на которой побывала и Хейвен.

В следующей сцене рыжий парик Хейвен уже на Посейдоне, а меня играет Гермес, который кормит Поси зёрнами граната.

— Открывай рот, Persefóni mou, давай.

Мне хочется провалиться сквозь землю.

И передушить их всех по одному.

А потом где-нибудь спрятаться и уже там посмеяться, чтобы не доставлять им никакого удовольствия.

Дальше мы видим Ареса с рыжими волосами, который раздевается и остаётся с голым торсом. К коже у него приклеен лист бумаги с надписью:

СИСЬКИ КОЭН

Афина, играющая саму себя, фотографирует его.

Есть даже сцена нашего с Хейвен первого боксёрского поединка во время игр Тены. Точнее, тот момент, когда Лиам врывается в комнату и обещает ей помочь, а потом тут же отступает и заявляет, что она независимая женщина и прекрасно справится сама.

Я едва не прыскаю со смеху, когда показывают закадровый фрагмент, где Арес спрашивает:

— А сцену, где Аполлон надрачивает до смерти, потому что всю жизнь один, мы снимать не будем?

Зато потом он снова появляется — в каштановом парике до плеч и тунике,