Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

— Ночь светлячков в Йеле! — одновременно отвечают Хайдес и Гермес.

Традиция нашего старого университета.

Одним позднеосенним вечером Йель устраивал в саду центрального кампуса небольшую площадку, натягивая между деревьями гирлянды. Студенты могли повесить на них записку со своим желанием.

Я до сих пор помню своё.

Самый банальный рисунок полного стакана воды.

Я, конечно, понятия не имела, что это желание сбудется и что исполнит его именно тот странный помешанный на яблоках парень, от которого брат советовал мне держаться подальше.

В ту ночь Хайдес впервые меня поцеловал.

А дальше началась бесконечная череда катастроф: я оказалась здесь, на Олимпе, чтобы провести борцовский поединок с человеком, который позже станет моим парнем, а его отец захотел удочерить меня как шестого ребёнка.

— Должна признаться, мне не хватает времён Йеля, — вырывается у меня.

Вместо того чтобы назвать меня сумасшедшей, все начинают соглашаться.

Первой меня поддерживает Афина.

— Мне не хватает возможности наказывать отбросов, которые прикрывались деньгами богатеньких родителей и продолжали творить своё дерьмо по всему кампусу.

— Мне не хватает игр, — продолжает Арес.

Гера дружески толкает его плечом.

— Потому что все мы, кто больше, кто меньше, неисправимые игроманы.

— Кстати… — вмешивается Хайдес, обмениваясь каким-то заговорщическим взглядом с Теной, Гермесом и Аполлоном, смысла которого я не понимаю. — Сегодня утром мы кое-что обсуждали.

Гермес издаёт возбуждённый писк.

— Я скажу, я скажу, я скажу! Ну пожалуйста, я скажу! Можно я? Можно? Ладно, я скажу, даже если вы против. Говорю? Точно? Ладно!

Локи смотрит на него с влюблённой улыбкой.

А у Афины, кажется, совсем другое желание — придушить его.

— Игры Богов продолжаются! — орёт Герм, театрально вскидывая руки. — Каждую неделю, по пятницам, вместо этих ужасно скучных и банальных семейных ужинов мы будем собираться и играть. Всё будет как в Йеле: вытягиваем того, кто организует игры, а потом встречаемся в месте, которое он выберет и которое станет игровым полем. Это может быть наш дом, лес, пляж или даже Олимп.

Пока он продолжает объяснять идею, во мне снова просыпается знакомый зуд.

Там, в дальнем уголке мозга.

Как раз в том месте, откуда растёт моя одержимость победой.

— Игры должны быть… — Арес запинается, а потом поворачивает голову к Аполлону и широко раскрывает глаза. — …нормальными, да? Ничего такого, что подвергнет нас опасности, я надеюсь.

Аполлон обнимает его за плечи.

— Что такое, боишься меня, Аресик?

— Тебе легко говорить. Ты всё время воскресаешь.

— Да и вообще, если смотреть правде в глаза, вам нельзя устраивать совместный ужин каждую неделю. Слишком много летающих столовых приборов, которые могут вас убить, — замечает Хелл.

Лиам кивает.

— Жалко только еду. Если пообещаете, что будет ещё и стол с закусками, я с удовольствием поучаствую. Не играя. Просто посмотрю. И поем. Вот.

Пока все начинают увязать в деталях и спорить, оставлять ли пятницу, сохранять ли шахматные фигуры, придумывать новые игры или повторять старые из Йеля, я замечаю Лав.

Она стоит, скрестив руки на груди, и молча наблюдает.

На губах едва заметная улыбка, но головой она слегка покачивает.

— Мы вытащили вас из всего дерьма, устроенного вашими родителями, а вы всё равно сидите здесь и думаете, как бы ещё поиграть. Вы невероятные.

— Будь здесь Термос, — отвечает Арес, — он бы уже лаял, что мы безответственные идиоты, и нёс прочую скучную чушь.

Лав выгибает бровь.

— И ты бы его винил? Ты попросил его одолжить тебе машину, не имея прав, а потом разбил её.

Арес направляет на неё указательный палец.

— Я никогда не говорил, что у меня их нет.

— Значит, они у тебя есть! — орёт она.

— Я никогда не говорил и что они у меня есть.

Раздаются всеобщие стоны.

Эта тайна уже становится по-настоящему невыносимой.

Когда-то она меня забавляла. Теперь мне хочется схватить Ареса за голову и снова и снова бить ею о стену, пока он не выплюнет правду.

— Ты его мать, ты-то наверняка знаешь, — шепчет Герм, толкая Тейю локтем. — Я тебе заплачу, если скажешь.

Тейя смеётся.

— Даже я не знаю. Но если бы и знала, ваше отчаяние слишком меня развлекает.

Арес тут же притягивает её к себе и целует в висок.

— Мами — моя лучшая подруга. Она никогда меня не предаст.

— Мами? — повторяет Афина, едва сдерживая смех.

Арес тут же выпячивает грудь и шумно фыркает носом.

— Да. Мами. Какие-то проблемы, Гадюка?

Они продолжают препираться, пока мой мозг не решает, что больше не желает их слушать, и переключается на тишину окружающей природы.

Новые пятничные игры.

Новое начало.

Потому что, в сущности, если что-то заканчивается, это ещё не значит, что с ним обязательно нужно прощаться.

Иногда оно просто меняется и остаётся частью твоей жизни, только уже в другой форме.

Разве не в этом смысл существования?

Переходить из одной точки в другую, меняясь, когда это необходимо.

Всегда смотреть вперёд, чтобы добраться до цели, и иногда оглядываться назад, чтобы не забывать, что у нас было, что мы пережили и что привело нас туда, где мы сейчас.

Я знаю, что должна попрощаться с этим счастливым днём.

Знаю, что должна попрощаться со временем, когда мы все жили в одном общежитии, ходили в одну кофейню и встречались в университетских коридорах.

Но ещё я знаю: в какой бы точке этого нового начала ни оказалась, я всегда смогу сыграть с ними ещё одну партию.

У меня всегда будет способ к ним вернуться.

Мускулистые руки Хайдеса обнимают меня и прижимают к его груди.

Я откидываю голову туда, где бьётся его сердце, и закрываю глаза.

— Уже знаю, что буду надрывать вам задницу каждую пятницу и выигрывать во всех играх подряд, — бормочу я.

Прямо у моего уха раздаётся тихий, чарующий смешок, который до сих пор способен вызвать у меня мурашки.

— А вот и нет, — возражает мой муж. — Stai sbagliando, Persefóni mou.

— Ты ошибаешься, моя Персефона.

ИГРА ПРИЛИВОВ. Посейдон

Глава 1. «СИНЯЯ ГОЛОВА»

Повелитель волн и морских глубин, Посейдон носит на голове шевелюру, отражающую его царство: голубую, как морская бездна, и волнистую, как волны, которые он сам поднимает. Неслучайно греки называли его «кианохайта» — «голубовласым».

Посейдон

— Ты бы предпочёл съесть ложку песка или чтобы тебя дёрнули за прядь волос?

Я резко вскидываю голову и щурюсь: девочка, которая только что со мной заговорила, слишком низкая, чтобы заслонить солнце, и лучи тут же бьют мне в глаза.

— Что?

Наверное, она моего возраста. Может, ей девять? Не знаю, я плохо умею определять, сколько людям лет. По-моему,