Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

А вот в ряду слева стоят пустые стулья. Мы оставили их такими в память о тех, кто должен был быть с нами сегодня, кто должен был оставаться рядом с нами всю жизнь.

Один стул — для Афродиты.

Один — для Тимоса.

Один — для Гипериона.

Один — для Реи, которая всё ещё находится в тюрьме, отбывая пожизненный срок, благодаря которому её дети освобождены от всякой вины.

Один — для моей матери, Алетеи.

Один — для моего брата Ньюта.

И один — для Джек.

Когда я задерживаю на этом взгляд чуть дольше, то осознаю, скольких людей потеряла. Я думаю о них каждый день своей жизни, и иногда их отсутствие причиняет такую боль, будто всё случилось совсем недавно.

Когда мы проходим уже половину прохода, к мелодии присоединяется скрипка.

Аполлон и Гермес — свидетели Хайдеса, а у меня есть мои подружки невесты, все в бордовых платьях. Хелл и Гера не сдерживают сентиментальности и даже не пытаются скрыть блестящие от слёз глаза. Афина, напротив, как всегда держится железно и не хочет слишком явно показывать свои чувства.

И наконец — моя любимая часть.

Хайдес Малакай Лайвли.

Он стоит там, огромный, внушительный в своей массивной фигуре. Серые глаза прикованы ко мне неизвестно уже сколько времени. Возможно, он заметил меня ещё тогда, когда я подглядывала из-за живой изгороди. Тень вызывающей ухмылки искажает шрам на левой стороне его лица — тот самый, который я столько раз целовала и гладила, что выучила его очертания наизусть.

Больше я не способна смотреть ни на что другое.

Ни на церемониймейстера позади него.

Ни на Гермеса и Аполлона, которые передают меня в руки своего брата и занимают места с его стороны алтаря.

Церемонию проводит мужчина средних лет с добрыми глазами и толстой чёрной оправой очков, сидящей на носу картошкой. Он прочищает горло.

Позади нас гости снова рассаживаются.

— Мы собрались здесь в этот прекрасный день, чтобы отпраздновать союз Хейвен Коэн и Хайдеса Лайвли, — объявляет он. — Брак — это не только обязательство, но и клятва вечного счастья. Обещание уважать и поддерживать друг друга, несмотря на все невзгоды, которые жизнь может поставить на нашем пути.

Хайдес бросает на меня взгляд и, едва шевеля губами, шепчет:

— Он что, пытается нас сглазить?

Гермес, видимо, понимает его по губам, потому что не может сдержать ухмылку.

А пока ведущий церемонии продолжает пространно рассуждать о любви, мои руки дрожат от одной мысли о том, как мы вообще дошли до этого дня. Я не могу перестать смотреть на Хайдеса. Не могу перестать быть счастливой.

Со временем я убедила себя, что счастье бывает двух видов.

Первое — простое: мгновение такой сильной радости, о которой ты знаешь, что рано или поздно она закончится, поэтому стараешься насладиться ею до последней капли.

А второе — настолько глубокое, что ты знаешь: оно уже никогда по-настоящему не исчезнет. Оно навсегда останется в твоей памяти и будет вспыхивать снова каждый раз, когда ты хотя бы мысленно вернёшься к мгновению, в котором оно родилось.

Для меня Хайдес — именно такое счастье.

И этот момент — тоже.

— Хайдес, — произносит ведущий церемонии.

Настало время согласия.

— Да, согласен, — мгновенно отвечает он.

Позади нас раздаётся хор смешков, а потом отчётливо звучит голос Ареса:

— Ну конечно, чёртов сентиментальный придурок!

Церемониймейстер ласково улыбается.

— Мистер Лайвли, боюсь, вам придётся дождаться полной формулировки.

— Дивы делают что хотят… — комментирует Гермес.

Ведущий поворачивается к нему и вопросительно приподнимает бровь.

— Простите, молчу.

Он снова обращается к нам.

— Хайдес, согласен ли ты взять Хейвен Коэн в жёны, обещая всегда хранить ей верность, любить и уважать её в радости и горе, в здравии и болезни, во все дни своей жизни?

— Да, согласен, — повторяет Хайдес с ещё большей убеждённостью, если такое вообще возможно.

Теперь моя очередь.

— Хейвен, согласна ли ты взять Хайдеса Лайвли в мужья, обещая всегда хранить ему верность, любить и уважать его в радости и горе, в здравии и болезни, во все дни своей жизни?

— Да, согласна.

А теперь начинается самая сложная часть.

Личные клятвы, которыми мы решили обменяться ещё в тот самый момент, когда начали планировать эту свадьбу.

Я решаю говорить первой — небольшой текст, который написала глубокой ночью, но который словно сам перетёк из моего сердца на бумагу, будто ничего проще в мире и быть не могло.

— Мне никогда не нравилось выражение: «Я знаю тебя как свои пять пальцев». Наверное, потому что пальцы здесь вообще ни при чём… — Я улыбаюсь. — Нет. На самом деле мне не нравится другое выражение: «Я знаю тебя как свои карманы». Потому что карманы — часть одежды, которая не принадлежит тебе с самого начала жизни. Она становится твоей лишь в тот момент, когда ты её покупаешь и приносишь домой.

— Да и одежда не остаётся с нами до конца. Мы её рвём, портим пятнами, которые уже невозможно вывести, она становится слишком тесной или слишком свободной. Или, что ещё хуже, нам просто перестаёт нравиться, как она на нас сидит. Поэтому о тебе я предпочитаю говорить, что знаю тебя как собственную ладонь. Ладонь — часть тела, которая принадлежит тебе с первого мгновения, когда ты появляешься на свет. Она остаётся твоей независимо от того, насколько сильно ты меняешься и сколько времени проходит.

— Вот кто ты для меня, Хайдес. Я знаю тебя как собственную ладонь. Поэтому обещаю, что ты всегда будешь частью меня. Не чем-то, что однажды может стать слишком тесным или испортиться, не чем-то, от чего можно устать, а частью меня — неотделимой, от начала и до самого конца. Частью, которую я буду защищать от всего мира и всегда носить с собой.

Серые глаза Хайдеса застилают слёзы, и, когда он моргает, одна из них скользит по коже как раз со стороны шрама.

А мне хочется рассмеяться, потому что я вспоминаю, как читала свои клятвы остальным и Лиам тут же выдал:

«А если тебе руки ампутируют?»

Хайдес прочищает горло, но на мгновение колеблется.

— После такого будет трудно сказать что-нибудь лучше.

Я улыбаюсь ему.

И он начинает.

— Квантовая запутанность — это явление, при котором две частицы оказываются настолько тесно связаны, что состояние одной зависит от состояния другой, даже если их разделяет огромное расстояние.

Он поворачивается к гостям.

— И нет, это не очередной мой заскок, где я насильно притягиваю науку к романтике. Это