История барышни-гусара и поручика в платье - Ася Минина
Однажды, где-то неделю спустя после появления «гувернантки», Ольга и Муратов лежали после урока стрельбы в тени раскатистого дуба. Тот день выдался неожиданно жарким, будто лето решило напомнить о себе напоследок перед приходом осени.
– Как же так вышло, что тебе больше по душе стрельба и фехтование, чем фортепиано и вышивка? – спросил Муратов. К тому моменту темы разговоров уже перешли с литературно-философских на более личные, а официозное «вы» сменилось сердечным «ты».
Оля вздохнула с потаенной грустью. Всего с одним человеком она делилась настолько личным, и в тот раз все закончилось печально. Но пересилив груз воспоминаний о прошлом, она все же решилась:
– Знаешь, моя мама умерла, когда я была еще совсем малышкой. А отец… Он очень любит меня, но он всегда так занят делами полка. Вот он и поручил заботы обо мне своим подчиненным. А в военном гарнизоне развлечений для девушки не так уж много, так что я как-то невольно пристрастилась к мужским забавам. Жаль только, что теперь мой отец так рьяно против.
– Да уж… Грех такой талант в землю зарывать. Поверь, я много видел стрелков и фехтовальщиков, и половина из них тебе даже в подметки не годится! – Муратов посмотрел на Ольгу с восхищением, и ее щеки заалели.
– Спасибо, – смущенно отозвалась она, чувствуя себя барышней настолько, насколько ни одно платье не способно заставить. – А ты?
– А что я?
– Как же так вышло, что оказался сейчас, здесь, вот в этом платье?
– О, тебя именно платье волнует? – хмыкнул Муратов.
– Скорее твое прошлое.
– Что ж… Я родился в Москве, рано потерял отца и мать. Стараниями друга отца, князя Воронцова, был записан в военное училище, а после сразу же отправился на фронт. Воевал с турками и персами, а после и на Кавказе. А нынче вот выпросился в отпуск и приехал на родину. От дома моего здесь, правда, ничего не осталось. Но я не особо горюю. Тот, кто видел смерть, привык радоваться тому, что имеет, а не печалиться из-за несправедливости жизни.
– Ты так много всего повидал. Должно быть, интересно так жить, путешествовать, совершать подвиги.
– На войне ничего интересного нет, – отрезал Муратов.
– А какая она… война? Страшная? – затаив дыхание, спросила Оля.
– Сначала страшно от того, что кругом взрывы, свист пуль, крики раненных. А потом страшно от того, что привыкаешь к аду вокруг, и все перестает казаться тебе неправильным.
Говоря это, Муратов смотрел вдаль, словно сквозь пелену леса все еще видел поле боля. Он привык хвастать боевыми подвигами, особенно перед дамами, пряча за напускной бравадой глубинную боль – неизбежную спутницу войны.
– Впрочем, – он тряхнул головой, прогоняя наваждение, – все это просто мысли. Для мужчины нет службы более достойной, чем служба военная. И я счастлив служить своей стране.
Внезапное взаимное откровение поразило их обоих. Будто своими ответами они обнажили друг для друга самое дорогое – собственные души.
Подул свежий летний ветер, которого так не хватало этим знойным днем. Но даже он не мог охладить тот огонь, что зажегся в сердцах Ольги и Муратова.
Их повлекло друг к другу неведомой силой, которую одни именуют роковой страстью, а иные – настоящей любовью. И едва ли кто-то из них бы однозначно сказать, кто первый преступил эту черту.
Глаза в глаза, уста к устам, рука к руке – они слились в поцелуе и в объятиях. Два сердца, две души – столь различных и столь похожих одновременно.
Сердце Ольги замерло. Пусть это и был не первый в ее жизни поцелуй, но уж точно первый, от которого по телу шли мурашки, все мысли улетали прочь, а реальность отступала, оставляя только ощущение блаженства. Тогда, с Ромой то было лишь баловство, любопытство, интерес. Сейчас с Муратовым это было проявление чувства искреннего и настоящего, настолько сильного, что оно пугало и завораживало.
Муратов же, привычный к поцелуям и ласкам красавиц, растерялся, словно юнец, никогда не целовавшийся ранее. Эмоции захлестнули его с головой, вывернули наизнанку нутро и переполнили все его существование. Он вдруг внезапно понял, что поцелуи бывают такими разными. И целоваться развлечения и флирта ради, и целоваться по любви – вещи настолько же далекие друг от друга, как Арктика от Антарктики.
Это осознание и проснувшаяся, неведомая ему доселе чувственная искренность привели его в смятение, и он, хоть и с неохотой, но все же прервал поцелуй.
– Прости, я не должен был… – начал оправдываться Муратов.
– Нет, это я не должна была… – смутилась в свою очередь Ольга.
Они отскочили друг от друга, обжегшись собственными чувствами.
Муратов еще раз взглянул в чистые, как зелень после дождя, глаза Ольги, а она все никак не могла вынырнуть из черной бездны его глаз. То, что началось как интерес к беседам и интеллектуальное удовольствие от обмена мнениями, теперь переросло в близость и привязанность не столько физическую, сколь душевную.
– Мне лучше… Я, пожалуй, пойду, – окончательно растерявшийся Муратов пошел по тропинке в сторону усадьбы, оглядываясь, будто призрак поцелуя все еще преследовал его.
– Куда же ты? – теперь и Ольга совершенно запуталась. Неужели что-то было не так? Ведь ей же не показалось, что вспыхнувшая искра чувств была взаимной, или…?
– Я… Мне срочно нужно в город. Да-да, срочно в город. Дела. Предупредите батюшку, что к ужину меня можно не ждать, – он убежал так быстро, как только мог в неудобных пышных женских юбках.
А Оля осталась в одиночестве на поляне под старым дубом, гадая, что же она на этот раз сделала не так.
Вечером за семейным ужином генерал Вишневский вопреки обыкновению был в необычайно веселом расположении духа.
– Оленька, а где же Евдокия Петровна?
– Она просила передать извинения. У нее возникли срочные дела в городе. Обещала скоро вернуться, – выдала как на