Мама на замену - Варя Нуан

Никита сплевывает на подоконник:

— Пошел он нахрен со своими проверками. Я матрицу закрыл за пятнадцать минут.

— Тогда иди туда и покажи ему решение.

— Вы пойдете со мной?

— Я твой репетитор, Никита. Моя работа — научить тебя стоять на ногах. Разговаривать с экзаменатором ты будешь один.

Он замирает. В серых глазах мелькает тень сомнения, но челюсть сжимается до хруста в суставах.

— Ладно. Пойду один.

Парень разворачивается и широкими шагами идет по коридору. Смотрю ему в спину. Плечи расправлены, походка уверенная, пружинистая. Вырос. Перестал прятаться за чужие юбки.

Через сорок минут мы поднимаемся на лифте в квартиру Грачёвых.

Замок входной двери щелкает мягко. В прихожей тепло, чисто, пахнет кофе и хвоей — в углу гостиной стоит живая елка в кадке. Ильи дома нет. Он выполняет условие договора: остается на строительном объекте до поздней ночи, освобождая нам пространство.

Никита сбрасывает куртку, идет на кухню. Наливает воду из кулера, выпивает стакан залпом.

— Дядя твой — конченый педант.

— Что он сказал?

— Заставил доказать теорему Коши для определителей третьего порядка на доске. Сидел, сопел, искал грязь в выкладках. Не нашел.

— Оценку поставил?

— «Отлично». Сказал: «В пятницу двадцатого жду в департаменте на общем срезе. Снисхождения не будет».

— Тебе не нужно снисхождение, Грачёв. Ты готов.

Проходим в его комнату. Сажусь на привычный стул у края широкого письменного стола. Снимаю наручные часы, кладу на полированный дуб. Стрелка мерно отщелкивает минуты. Никита открывает общую синюю тетрадь. Листы исписаны стройными формулами, графиками, доказательствами.

— Последняя тема программы: свойства определителей n-го порядка и их приложение к системам линейных уравнений. Записывай формулировку.

Парень берет гелевую ручку. Линии ложатся на клетку ровно, чисто. Никакой паники. Никаких разорванных страниц. Мозг работает четко, перебирая матрицы, вычеркивая строки и столбцы, находя алгебраические дополнения.

— Знак минора зависит от суммы индексов, — диктует он сам себе вслух. — Четная сумма — плюс, нечетная — минус.

— Применяй к четвертой строке.

— Применил. Определитель равен сорока двум.

— Ответ верный.

Никита откладывает ручку, поворачивается ко мне всем корпусом:

— Вы реально уйдете после пятницы?

— Официальная аттестация в департаменте заканчивается в три часа дня. После этого контракт лицея закрыт.

— Вы с отцом говорили?

— Мы не общались с седьмого декабря.

— Врете. Он вчера полночи мерил шагами коридор. Курил в форточку, пялился на календарь. Ждет двадцать первого числа.

Кровь приливает к скулам жгучей волной. Вспоминаю жесткие пальцы Ильи на своей пояснице на лестничной площадке. Его хриплый шепот у самого уха: «Двадцать первого я приду за тобой». Внизу живота тянет глухим, тяжелым жаром. Тело помнит каждое его прикосновение.

— Никита, закрой задачник.

— Почему? Время еще есть.

— Мы закончили курс, — закрываю синюю папку. Металлический замок сухо щелкает. — Ты знаешь весь объем девятого класса. Твоя голова чистая, алгоритмы закреплены. Больше зубрить нельзя, иначе перегрузишь память перед комиссией.

Он молчит. Смотрит на свои ладони, лежащие на столе. Пальцы чуть подрагивают:

— Мне страшно, Вера Сергеевна.

— Чего ты боишься?

— Завалить. Растеряться перед толпой чужих преподов. Вдруг меня переклинит на билете?

Поднимаюсь со стула. Подхожу к его краю стола. Впервые за два месяца позволяю себе жест поддержки: опускаю ладонь ему на плечо. Ткань толстовки теплая. Парень вздрагивает, но не отстраняется.

— Посмотри на меня, Никита.

Он вскидывает голову. Глаза темные, влажные от скрытого напряжения.

— Ты прошел через ад. Пережил предательство матери. Выдержал правду о бабушкином погребе. Заставил своего упрямого отца услышать тебя. Ты думаешь, кучка чиновников из министерства способна сломать парня с таким стержнем?

Никита шумно втягивает воздух сквозь зубы.

— Я верю в тебя, Никита. Ты сдашь этот экзамен. Сам. Без меня и без отца.

Парень медленно выдыхает. Плечи опускаются. Страх тает, оставляя холодную, монолитную уверенность.

— Спасибо, Вера Сергеевна. За то, не сюсюкали со мной.

— До пятницы, Грачёв. Сбор у здания департамента в девять сорок пять утра.

— Я буду вовремя.

Выхожу в коридор. Натягиваю пальто перед большим зеркалом прихожей. Застегиваю пуговицы до самого горла. Поправляю воротник. Беру в руки кожаный портфель.

Никита стоит в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди:

— Отец приедет через час. Может, подождете?

— Нет. Я ухожу.

— Вы боитесь его увидеть?

— Я соблюдаю условия договора.

Берусь за латунную ручку замка. Створка распахивается наружу, впуская холодный воздух площадки.

— Вера Сергеевна! — окликает он негромко.

Оборачиваюсь на пороге.

— Если вы будете с ним… приходите пить чай. Я нормальный заварю. Без сахара.

Уголок рта невольно дергается в мягкой улыбке:

— Сначала покажи мне свою четверку в пятницу.

— Будет пятерка.

Шагаю за порог. Тяжелая дверь закрывается с глухим щелчком замка.

Роль репетитора закончена.

Спускаюсь по лестнице пешком. Ступени уходят вниз, гул шагов отдается от бетонных стен. Выхожу через стеклянные двери подъезда на обледенелый тротуар. Метель усиливается, колючие снежинки бьют в лицо.

Подхожу к своей машине, достаю ключи из сумочки.

Внезапно из темноты заснеженной арки дома отделяется высокая массивная мужская фигура. Человек шагает прямо ко мне, перегораживая путь к водительской двери. Пальто распахнуто, ворот темной рубашки разорван на груди, руки сжаты в кулаки.

Илья Грачёв стоит передо мной посреди ледяной бури, тяжело дыша через нос.

— Двадцать первое число отменяется, Вера, — рычит он низким, хриплым басом, впиваясь пальцами в мои плечи прямо сквозь кашемир. — Наш объект в Заречье рухнул двадцать минут назад, подо мной горит земля.

POV: Никита

— Отец, ты сейчас лопнешь прямо у этих стеклянных дверей.

Илья Владимирович дёргается, сжимая кулаки в карманах пальто. Пятница, двадцатое декабря. Девять сорок утра. Вестибюль городского департамента образования гудит разноголосым гулом, пахнет мокрой зимней шерстью, дешёвым растворимым кофе из автомата и хлоркой. За высокими окнами свинцовое небо швыряет в гранит крыльца колючие снежные комья.

— Тебе легко зубоскалить, — глухо бросает отец, вперив взгляд в электронное табло над турникетами. Желваки на его квадратных скулах ходят ходуном. — Опору в Заречье срезали гидромолотами, грунт укрепили сваями. Никто не пострадал. Но если ты завалишь эту комиссию — я тебе шею сверну прямо на этой лестнице.

— Свернёшь, как же. Сам дрожишь сильнее меня.

— Я не дрожу, парень. Я контролирую процесс.

— Контролирует он, — фыркаю, поправляя ремень