Мама на замену - Варя Нуан

— Эй, влюблённые! — ору на весь холл, сбегая с последних ступенек. — Хватит лапать друг друга взглядами на вахте!

Они вздрагивают, одновременно оборачиваясь ко мне.

Илья делает шаг навстречу, лицо серое от напряжения:

— Ну?!

— Четвёрка? — Вера подаётся вперёд, губы дрожат.

Вытягиваю руку вперёд, впечатывая зачётный лист прямо в широкую грудь отца:

— Пять, отец! «Отлично»! Твой родственник лично расписался, Вера Сергеевна!

Илья хватает лист двумя руками, впивается глазами в красную пасту. Его лицо меняется на глазах: разглаживаются глубокие морщины, исчезает каменная серость. Он выдыхает сокрушительный, победный рык, хватает меня за плечи, сгребает в охапку, прижимая к своей груди так, рёбра жалобно трещат.

— Сдал, щенок… — хрипит он мне в ухо, тряся меня как мешок. — Сам сдал… Горжусь тобой, сын. Горжусь.

Впервые в жизни не вырываюсь. Хлопаю его ладонью по спине:

— Пусти, задохнусь сейчас.

Отец разжимает руки, поворачивается к Вере. В его глазах стоит такое бешеное торжество, воздух вокруг трещит.

Вера смотрит на нас двоих. В её серых глазах блестят мелкие, прозрачные слёзы, которые она тут же смахивает резким движением пальца. Лицо светлеет, озаряясь редкой, ослепительной улыбкой.

— Поздравляю, Никита. Ты заслужил это.

— Это вам спасибо, — говорю серьёзно, глядя ей в лицо. — Без вас я бы вылетел со справкой.

Она достаёт из портфеля синий бланк договора с лицеем, ручку. Протягивает отцу:

— Илья Владимирович. Подпишите акт выполненных работ.

Отец берёт ручку, прижимает лист к стене вестибюля, ставит широкую подпись:

— Подписал.

Вера забирает документ, прячет в папку, защёлкивает металлический замок. Поднимает подбородок. Её голос звучит ровно, чисто, но в нём звенит натянутая струна:

— Мои обязательства перед вашей семьёй полностью выполнены. Наш контракт официально закрыт. Роль репетитора окончена.

Она смотрит Илье прямо в зрачки.

— До свидания, Никита. До свидания, Илья Владимирович.

Разворачивается на каблуках, толкая тяжёлую стеклянную дверь выхода на улицу. Метель подхватывает полы её чёрного пальто, кружит тёмные пряди волос. Дверь закрывается. Она исчезает в снежной крупе.

Отец провожает её взглядом, застыв как истукан. Руки сжаты в кулаки, дыхание тяжёлое, ровное.

— Всё, пап, — хлопаю его по плечу. — Репетитор ушла.

Он медленно поворачивает ко мне голову:

— Завтра суббота, Никита. Двадцать первое декабря.

— Знаю.

— Я поеду к ней вечером.

— Поезжай, — усмехаюсь, натягивая капюшон на голову. — Только побрейся нормально и цветы купи приличные. А то припрёшься со своими чертежами. Поехали домой, я жрать хочу как волк.

В этот момент за нашими спинами раздаётся резкий визг автомобильных тормозов на обледенелом проспекте, глухой металлический удар и крик охранника у турникетов: «Скорую вызывайте! Женщину на переходе сбили!»

POV: Илья

— Отойди от порога, Илья, я впущу тебя на пять минут.

Дверная створка приоткрывается ровно на ширину медной цепочки. Суббота. Двадцать первое декабря. Семь часов вечера. На лестничной площадке старого кирпичного дома пахнет сырой штукатуркой, остывшим кофе и мокрым снегом. В щель видна половина ее лица. Волосы распущены, падают мягкой темной волной на голое плечо. Никаких строгих учительских пучков. Никакого форменного сукна.

— Сними цепочку, Вера.

— Ты один пришел?

— Один.

Металл тихо звенит. Защелка отходит в паз. Дверь распахивается внутрь.

Шагаю в узкую прихожую. Тепло квартиры встречает сухим ароматом корицы, жареного миндаля и зажженного воска. На ней тонкое трикотажное платье винного оттенка. Ткань мягко льнет к телу, обрисовывает круглые бедра, подчеркивает тонкую талию, плотно обтягивает грудь. Вырез лодочкой оставляет ключицы полностью открытыми. Босые ступни стоят на деревянных половицах.

— Цветы оставь на полке.

Стягиваю перчатки, кладу на обувницу огромный букет белых кустовых роз. В горле пересохло. Воздух вокруг нее раскален до предела. Взгляд падает на родинку у ямочки ключицы, скользит вниз, цепляя рельеф сосков под тонким трикотажем. Мышцы живота сводит голодным спазмом. Две недели абсолютного запрета лопаются в голове оглушительным треском.

— Сними куртку, Грачёв.

— Помоги снять.

Вера делает шаг навстречу. Пальцы касаются металлического замка молнии у моего горла. Кожа на ее ладонях прохладная, тонкая. Бегунок скользит вниз, распахивая кожу куртки. Женщина поднимает серые глаза. Зрачки расширены на всю радужку, затапливая взгляд тяжелым темным дурманом. Дыхание прерывистое, частое. Она чувствует жар моего тела сквозь рубашку.

— Никита дома остался?

— Дома. Заказал пиццу, включил фильм.

— Знает, куда ты уехал?

— Знает. Сказал: «Купи приличные цветы».

Уголок ее губ дрожит в робкой улыбке. Пальцы Веры ложатся мне на плечи, стягивая кожу куртки вниз. Вещь падает на банкетку с глухим шуршанием.

— Чай будешь пить?

— К черту чай.

Хватаю ее за талию обеими руками, резко вжимая в дверной косяк. Вера вскрикивает, но звук тут же вязнет в горле. Мои бедра впечатываются в ее бедра. Твердый, каменный пах давит через джинсы прямо в лобок женщины. Огонь вспыхивает мгновенно. Она судорожно втягивает воздух сквозь зубы, пальцы судорожно впиваются в ворот моей хлопковой рубашки.

— Илья… подожди…

— Двадцать первое декабря, Вера. Мой срок настал.

— Поговори со мной.

— Я говорил два месяца подряд! Держал метры, жрал себя живьем, не смел подойти на шаг!

— Ты пришел как кто? — ее голос звенит хрипотцой, дыхание обжигает мне подбородок. — Как отец сдавшего пацана? Как строительный босс, привыкший забирать положенное по контракту?

— Как мужик. Которому ты нужна до кровавых кругов в глазах.

Наклоняюсь к ее губам, прикусывая нижнюю. Вкушаю сладкую мякоть. Вера стонет в поцелуй, приоткрывая рот, запуская пальцы мне в затылок. Ее язык встречает мой. Жадный, сокрушительный голод разрывает остатки рассудка. Моя ладонь скользит по ее спине вниз, сминая тонкий трикотаж платья, задирает подол вверх. Гладкая круглая ягодица оказывается в моей ладони. Кожа раскаленная, бархатная. Сжимаю пальцы, приподнимая ее над паркетом.

— Ты мокрая, девочка… — шепчу ей в губы, сдвигая пальцем тонкую полоску кружевных трусиков.

Пальцы нащупывают влажный, горящий бугорок. Вера выгибается всем телом, запрокидывая голову назад, упираясь затылком в стену. Ее бедра начинают двигаться навстречу моим пальцам. Влажный шелк белья трется о мою кожу.

— Илья… пусти… в комнату идем…

— Здесь стой.

Подхватываю ее под бедра, сажая на узкую деревянную консоль в прихожей. Духи с глухим стуком летят на коврик. Развожу ее колени в стороны, вклиниваясь между ними. Платье задрано до