Хозяин серебряного леса - Ната Лакомка
Он крепко поцеловал меня.
Прошлой ночью эти губы целовали меня везде и всюду. Так что я даже задумалась — а всё ли Афла знала про любовную науку? Или намеренно скрывала от меня самое интересное?
— Совсем вставать не хочется, — со вздохом признался Рейв. — Так бы и провалялся с тобой целый день…
— Какой ты ленивый! — поругала я его с нарочитой строгостью. — Завтрак, знаешь ли, сам себя не приготовит. И вода для умывания не согреется. А грязный принц — это настоящее оскорбление. Поэтому держитесь за меня, ваше величество, и поднимаемся из постели.
— Что будет, если я проявлю непослушание? — засмеялся он и подмял меня под себя. — Будешь драться?
— Позову на помощь Килби.
Мы прыснули одновременно, вспомнив, чем накануне Рейв грозил мне, когда я забралась к нему в постель.
— Я не должен был уступать тебе, — произнёс потом Рейв, и в его голосе я уловила сожаление. — Но как же я тебе благодарен, маленькая… — тут голос его дрогнул.
Рейв хотел поцеловать меня в губы, но промахнулся и поцеловал в подбородок.
Правда, мы тут же всё исправили, но после я решительно принялась выбираться из постели.
Потому что лепёшки сами не испекутся, и суп к обеду сам себя не сварит.
Когда мы с Рейвом спустились в кухню, рука об руку, Килби уже сидел там — хмурый, нахохлившийся. Он не пожелал нам доброго утра, и даже не улыбнулся, когда принц принялся показывать ему «фокусы» — держа меня за руку, дотрагивался до своей одежды, до котелка в очаге, до поленьев…
Я не мешала Рейву, радоваться, как ребёнку. Потому что прекрасно помнила его слова о том, что все эти годы он словно находился в каменном мешке. Что его руки ощущали лишь камень и металл.
Теперь он с удовольствием завтракал, сжимая левой рукой мою руку, а правой держа ломоть содового хлеба.
— Ты, как будто, не рад? — спохватился вдруг Рейв.
Конечно, Килби был не рад. Сидел с похоронной физиономией. И меня это злило. Мог бы хоть что-то сказать.
— Потерял дар речи от удивления, — процедила я сквозь зубы, буравя старика взглядом, чтобы догадался проблеять что-то хорошее.
Но слуга молчал, молчал, а потом выпалил:
— Я так понимаю, больше я вам не нужен, господин. Теперь вы и без меня прекрасно обойдётесь.
Мне захотелось наорать на этого дурака.
Лучше бы и дальше молчал, чем говорить глупости.
— Ты что это говоришь такое? — поразился Рейв. — Как — не нужен? Ты со мной столько лет… Или ты сам хочешь уйти?
— Да не хочет он, не хочет, — ответила я, пока старикан опять что-нибудь не ляпнул, после чего его останется только придушить. — Кто будет таскать воду и дрова рубить? Я, что ли?
— Иди сюда, — позвал его Рейв, откладывая кусок хлеба и протягивая руку. — Не бойся, пока Сильвия меня держит, я не причиню тебе вреда.
Тут верному слуге — почти даже другу, полагалось бы броситься вперёд со слезами и объятиями, но Килби продолжал сидеть за столом, насупившись.
— Пока она вас держит, — пробурчал слуга, наконец. — А что если когда вы ко мне прикоснётесь, она вас отпустит?
Рейв так и застыл с протянутой рукой, а я пожалела, что сама не умею превращать в серебро. Сейчас одним серебряным болваном стало бы больше.
— Если бы хотела от тебя избавиться, пустая ты голова, — произнесла я, цедя слова, — давно бы прибила тебя серебряным поленом. Впрочем, это никогда не поздно сделать.
— Ах ты… — начал Килби с угрозой.
— Не ссорьтесь, — сказал Рейв громко и веско, и прихлопнул ладонью по столу. — Вы оба до роги мне. Одинаково дороги. Поэтому прекратите. Не могу этого слышать.
Мы со слугой одинаково покривились, и я была уверена, что оба мы с огромным неудовольствием услышали, что «оба одинаково дороги». Ну прямо! Вот я настолько же дорога Рейву, как это старикашка! Может, и спать тогда он будет в обнимку с ним, а не со мной?
— Дороги одинаково сильно, — принц сделал уточнение. — Хоть и по-разному. Мы не знаем, что ждёт нас завтра. Поэтому давайте жить мирно, пока судьба свела нас всех вместе. Так?
— Так, — с отвращением согласилась я.
Килби тоже что-то буркнул, что можно было принять за согласие.
Но мира между нами, разумеется, не было.
Хотя, мне и не нужен был мир со стариканом. Пусть занимается дровами, выгребает золу, носит воду, а у меня другие заботы.
Теперь вся моя жизнь сосредоточилась на Рейве. На принце. На герое. На том, кто сделал так много, а не получил заслуженной награды. И я считала, что мой долг выполнять любые его желания, любые прихоти… Вот только прихотей у героя было совсем немного. Вернее, никаких.
Поэтому наша жизнь потекла так, как шла до этого — мы переживали зиму в доме, затерянном в заснеженном лесу, топили печь и камины, пекли хлеб и гуляли по окрестностям, каждый раз протаптывая новые тропки в свежем снегу.
Так же, как и раньше, Рейв заставлял меня учиться — я читала старинные хроники, переписывала баллады, считала и примеривалась к лютне.
Оказывается, принц замечательно играл на лютне. Гораздо лучше Килби. Я запускала Рейву руки под рубашку, касаясь его тела, и он играл, показывая мне, какие лады зажимать, какие струны перебирать. Иногда, правда, такая игра переходила совсем в другую игру. А целовались мы при каждом удобном случае — когда я читала книгу, когда мы гуляли, когда мылись, ухитрившись вместе забраться в серебряную ванну.
Да, принц остался верен себе — на мою девственность не покушался. Хотя, с моим целомудрием уже давно было покончено. Я не только освоила в совершенстве поцелуйную науку в губы, но и прекрасно изучала прочие поцелуи. Рейв от меня не отставал, и каждую ночь мы запирались в спальне и творили там такое, отчего у нашего священника остатки волос встали бы дыбом, принудь он меня и принца к исповеди.
Но я не чувствовала ни стыда, ни раскаяния, ни сожалений. Я была счастлива. И была уверена, что никогда не испытывала такого счастья раньше, в своей забытой прежней жизни.
Может, в той жизни всё было ещё хуже, чем в трактире Торстена. Не просто так ведь я обо всём забыла?
Постепенно зима сходила на нет, солнце светило всё жарче, на небе не появлялось ни облачка, и вскоре мы с Рейвом гуляли по проталинам. Серебряная трава хрупала под ногами, но между серебряных стебельков и листочков вдруг полезли зелёные стрелки настоящей травы.