Хозяин серебряного леса - Ната Лакомка

У меня всё просто запылало в груди, потом в животе, потом ещё ниже… Загорелось лицо, руки задрожали…

Сама я тоже задрожала, и вдруг почувствовала, что моя дрожь передалась и господину Элейву.

Моя рука лежала у него на груди, и я ощутила, как он содрогнулся всем телом. И ещё он вздохнул…

Скажете, что все дышат? Да, все. Но этот вздох — он был особенным. Он был тяжёлым, прерывистым, как будто на пределе сил.

От этого вздоха у меня внутри что-то перевернулось. И закрутилось волчком. И в голове стало пусто-пусто.

— Подожди, — шепнул вдруг господин Элейв, и я услышала его и послушно замерла.

Он чуть отстранился. Совсем чуть-чуть.

Потом поднял руку, осторожно коснулся пальцами моей щеки, провёл по коже до губ, остановился…

— Не делай так больше, — шепнул он, но руку не убрал, продолжая касаться меня.

— Почему? — спросила я тоже шёпотом.

— Потому что… — тут ему понадобилось перевести дыхание, — Сильвия, я ничего не требую от тебя.

— Вы так добры ко мне, и я всего лишь хочу… — зашептала я, уже понимая — что-то не так.

— Именно поэтому не делай так больше, — повторил он всё так же, шёпотом. — Не хочу причинить тебе зло.

Какое зло? Разве он может причинить зло? Он самый добрый… И самый щедрый…

Пальцы его всё ещё касались моих губ, но это прикосновение было не началом. Я чувствовала, понимала, что это — прощание. Сейчас он уберёт руку, и всё закончится. Может, я ему не нравлюсь? Он же не видел меня…

— Я красивая, — сказала я тихо. — Многие об этом говорили.

— Я верю, — сказал он ласково, продолжая нежно гладить мои губы. — Потому береги свою красоту для единственного мужчины. Того, кто назовёт себя твоим мужем.

«А вы не назовёте?», — хотела я спросить, но он меня опередил, будто услышал мои мысли прежде, чем я успела их додумать.

— Я — не тот мужчина, можешь мне поверить, — ответил он на мой невысказанный вопрос.

— Почему? — у меня защипало в глазах и закололо в носу, так бывает, когда хочется заплакать.

— Просто поверь мне, — господин Элейв убрал руку и отстранился от меня.

Моя рука скользнула по его груди, упала на подлокотник, я опомнилась и села, съёжившись в своём кресле.

Некоторое время мы молчали, глядя каждый перед собой. Я видела раскрытую книгу на своих коленях, господин Элейв… Нет, я не знала, что видел он своим мысленным взором.

— На сегодня урок закончим, — произнёс он, наконец. — Я пойду к себе. Скажи Килби, чтобы не беспокоил меня.

Сказать Килби… чтобы не беспокоил… Это намёк, чтобы я не беспокоила?

Колдун поднялся, пошёл по лестнице наверх, потом я услышала, как негромко стукнула дверь его комнаты.

Я тут же сорвалась с места, взбежала по лестнице следом, влетела в свою комнату и забралась на стул, заглядывая в отверстие воздуховода. Если увижу, что господин Элейв опять… снова сам себя… Тогда я пролезу к нему в спальню даже если он запрётся. Через замочную скважину просочусь!

Но в комнате колдуна было тихо. И его самого я не видела.

Наверное, он сел на кровать.

Я ждала, ждала, ждала! Изнывала, прижимаясь щекой к холодной каменной стене, заглядывая то одним глазом, то другим, но ничего не изменилось.

Тихо. Ужасно тихо. Обидно тихо.

Я спустилась, когда у меня от неудобной позы заболели мышцы, а из комнаты колдуна по-прежнему не долетело ни звука.

* * *

До обеда я провела несколько скверных часов, не зная, что будет дальше. Но в полдень колдун вышел из комнаты. Как обычно я накрыла на стол, как обычно все расселись по своим местам — и Килби снова начал ворчать, что я жгу слишком много дров, а зима ещё толком даже не началась. Господин Элей снова одёрнул его. Я поставила на стол котелок, налила в чашки вкусный наваристый суп и вложила в руку колдуну ложку.

Вроде бы как обычно, но… но я чувствовала, что всё не как обычно. Надо поговорить. Надо обязательно поговорить. Сказать… хоть что-то сказать. Как только Килби уйдёт, я сразу скажу господину Элейву… Ещё не знаю, что скажу, но обязательно найду нужные слова.

Пока я мыла посуду и насухо вытирала серебряные тарелки, ложки и вилки, хозяин со слугой о чём-то шептались.

Я ждала, что Килби уйдёт к себе подремать, но вместо этого слуга вдруг затеял чинить свои сапоги, пристроившись в уголочке с шилом и дратвой.

На мой взгляд, сапоги были в полном порядке, и старик больше зевал, чем колол шилом, но поговорить с хозяином мне не удалось. Во время прогулки Килби вдруг тоже решил прогуляться и тащился за нами, как привязанный.

Всё стало окончательно ясно, когда вечером я повела господина Элейва в спальню, чтобы уложить и привязать, и Килби ни с того ни с сего увязался за нами. Понёс наверх поленья. Якобы, для того чтобы с утра разжечь камин.

И возился с этим камином столько времени, что я успела бы разобрать его по камням и сложить новый.

Лёжа в своей постели, я поняла, что господин Элейв обезопасил себя. Прикрылся стариканом, как щитом. И это было вдвойне обидно.

На следующий день всё повторилось. Килби не отставал от нас ни на шаг, и не ушёл даже во время урока. Сидел в углу, скрестив на груди руки, и смотрел на меня прямо и угрюмо, как старый и верный пёс.

Прошёл и этот день, потом следующий, и следующий…

Господин Элейв был так же добр со мной, так же терпеливо объяснял историю, географию и арифметику, но… Но больше не прикасался ко мне. Не брал за руку, не трепал по голове. И это было ещё хуже, чем если бы он выставил меня за дверь.

Прошла неделя, и однажды во время урока, пока я переписывала из книги имена королей, правивших тысячу лет назад, раздался тоненький присвистывающий храп. Это Килби не выдержал и уснул, прислонившись к стене и вытянув ноги.

Я перестала писать, и господин Элейв это понял, потому что услышал, что перо перестало скрипеть о пергамент.

Некоторое время мы молчали, но колдун не разбудил слугу, и тогда я осмелилась заговорить.

— В-вы б-боитесь м-меня? — спросила я, снова начиная заикаться.

— Нет, — ответил колдун.

— Т-тогда… — тяжело начала я новую фразу.

— Боюсь не тебя, — перебил он. — Боюсь себя.

* * *

Мне стало трудно дышать. В груди всё свело судорогой, и сердце сжалось в крохотный комочек, а