Хозяин серебряного леса - Ната Лакомка

— Д-да, х-хорошо, — ответила я. — А к-как т-ты? Г-где д-девочки?

— Ой, да где они! — отмахнулась Мюсла. — На следующий же день собрались и умотали в столицу. Там и клиенты побогаче, и возможностей для смазливой девчонки побольше. А ты… — она стрельнула глазами в сторону колдуна и сказала почти шёпотом: — ты с колдуном теперь?

— Д-да, — кивнула я, с облегчением услышав, что Ингроса и Афла свободны. — Н-но т-ты… — я взяла Мюслу за руку, показывая, что браслета нет. — В-выкупили?

— Ха! — выдала она, подбоченясь. — Я теперь тут хозяйка. А вот мой муж, — и она рявкнула во всю глотку: — Люнгви! Паршивец! Поди сюда!

В кухне сразу что-то грохнуло, и в общий зал выглянула круглая физиономия сына Торстена и Бергит.

— Ты звала, цветочек? — спросил он у Мюслы.

— Всё, не нужен, — сказала она ему. — Занимайся делом.

— Хорошо, цветочек, — Люнгви скрылся в кухне.

— Видала? Как шёлковый, — похвалилась Мюсла. — Из рук у меня ест.

Больше я ничего не успела спросить, потому что серебряный колокольчик возле двери звякнул, и вошёл господин Винниль, сборщик налогов. Обычно Торстен боялся его, как огня, и всегда лебезил и кормил бесплатно, за лучшим столиком. Но Мюсла ничуть не испугалась, а опять крикнула:

— Люнгви! Господин Винниль пришёл! Быстро, оттяпай у своего папаши пару пальцев! Да неси сюда поскорее!

— Сейчас, цветочек! — раздалось из кухни.

Я так и впилась в Мюслу взглядом, не в силах выговорить то, о чём догадалась.

Но она поняла меня без слов.

— Ну да, — сказала она, понизив голос. — Должна же от толстяка быть хоть какая-то польза? Голову забрала Афла, одну ногу — Ингроса. Всё честно. Мы с господином Виннилем договорились — ему эту чертовку Бергит, нам Толстяка. А тех троих пришлось отдать, — она с сожалением покачала головой. — Какие-то непростые люди были, как оказалось. Но дело сразу закрыли. Никто даже разбираться не стал. А мы-то боялись, что сейчас нагрянут из столицы… — она хихикнула и толкнула меня плечом, хитровато поглядывая. — Слушай, а раз мы подруги, то можно мне наведаться в тот лес? Веточек, там, поотламывать… Понимаешь, постояльцы привыкли, чтобы их обслуживали хорошенькие девчонки. Вот, думаю, прикупить парочку смазливых рабынь и паренька какого-нибудь. Знатные дамы тоже любят поозорничать…

В это самое время сборщик налогов увидел Килби. И я увидела, как изменилось лицо господина Винниля. Он словно ангела небесного увидел. Поклонился несколько раз — быстро, с подобострастием, хотел заговорить, но тут взгляд его упал на колдуна, который как раз переступил с ноги на ногу и чуть повернулся, так что лицо попало в полосу света.

Винниль шарахнулся, налетев на стену. Он побледнел, затрясся, как листок на ветру и поднял дрожащий указательный палец, но Килби нахмурился и покачал головой, словно запрещая говорить.

— В следующий раз зайду… — пролепетал сборщик налогов и бросился вон из трактира.

— А, испугался, — с удовлетворением сказала Мюсла. — Пусть скачет, жадина. Забрал толстуху, даже не поморщился. С ней, наверное, четыре мешка монет получится наделать. Не представляешь, какая была тяжёлая! Но мне-то бояться не надо? Мы же подружки, да? — она снова толкнула меня плечом.

— Вот, принёс! — в зал ворвался запыхавшийся Люнгви.

Он протянул Мюсле два серебряных слитка — в виде человеческих пальцев. Толстых, мясистых пальцев с коротко подстриженными ногтями. У основания слитки были сплющены — видимо, их отрубали топором от серебряной руки.

— Положи пока, — велела Мюсла мужу. — Что-то господину Виннилю стало нехорошо.

Люнгви послушно утопал в кухню, а я продолжала смотреть ему вслед, не в силах забыть два серебряных отрубленных пальца.

— Ну так что, Выдрочка? — затормошила меня Мюсла. — Ты же не пожалеешь веток для старой подружки?

— Т-то с-серебро п-проклято, — сказала я медленно, с трудом переводя взгляд на бывшую «дочку». — К-кто з-зайдёт в л-лес, п-превратится в с-статую. Л-лучше н-не р-рискуй.

Я повернулась к Мюсле спиной, подошла к господину Элейву и взяла его за руку. Он понял меня без слов и пожал мою ладонь — подбадривающее. И я тоже пожала его руку в ответ.

— Пошли отсюда, — с видимым облегчением сказал Килби и первым двинулся к выходу.

— А ты-то как, Выдрочка? — запоздало позвала меня Мюсла. — Хоть расскажи… Хоть заходи иногда!..

Серебряный колокольчик звякнул, в лицо дунул промозглый ветер, я поплотнее натянула шапку на голову господину Элейву, запахнула на нём плащ, а потом завернулась в плащ сама.

Мы пошли по улице Рагнерупа, прочь от трактира, в сторону серебряного леса, и я понимала, что никогда не захочу вернуться сюда.

Может, и не надо возвращаться к прошлому? Чтобы не было так противно и тоскливо на душе.

Возвращаясь из Рагнерупа, я шла сама не своя. У меня перед глазами так и стояли отрубленные пальцы серебряного Торстена, и я постоянно вспоминала слова Мюслы про покупку рабов для того, чтобы ублажали постояльцев.

Как она могла? Ведь саму же продавали за пару монет! Сама же ненавидела и Торстена, и Бергит, и тех, кто покупал…

А Ингроса и Афла? Афла хотела выйти замуж, чтобы у неё была ферма… Но зачем тогда ехать в столицу? Фермеры не живут в столицах…

Почему?.. Почему?..

Мне казалось, что нити, шесть лет связывавшие меня и «дочек» порвались, как перерезанные струны. С таким же жалобным, дребезжащим звоном.

Шесть лет я думала, что знаю этих людей, а оказалось — ничего о них не знаю. Какими бы ни были мерзкими Торстен и Бергит, разве не омерзительнее, что сынок позволил отрубить серебряному отцу голову, а его пальцами расплачивается с мытарем? А мать он просто отдал в переплавку…

Крепкая и горячая рука господина Элейва сжала мою ладонь.

Я вела хозяина серебряного леса за руку, и вдруг подумала, что нас тоже связывает невидимая нить. Его и меня. И неужели однажды эта нить точно так же разорвётся? С жалобным звоном?

Серебряный лес встретил нас тишиной. Даже серебряные листочки не звенели.

Килби понюхал воздух и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Снег пойдёт.

Становилось всё холоднее, и я натянула шапку поглубже. Сейчас приду, вскипячу воду и заварю чай, добавив в него ром и сухие фрукты. Яблоки, сливы… Ещё добавлю немного сахару и мёду. Палочку корицы и несколько почек гвоздики. И мы будем пить ароматный грог перед камином. А за окном будет идти снег. И лес заметёт, и никто не потревожит нас до самой весны. Жаль только, что от тяжёлых мыслей никуда не деться.

— Никогда не переживай из-за