Хозяин серебряного леса - Ната Лакомка

— Ну ладно, ладно, не сердись, — примиряюще сказал колдун, и Килби с поистине королевским видом удалился в комнату под лестницей.

— Угу, — произнесла я таким тоном, что господин Элейв тут же начал защищать слугу.

— Он верный и преданный, — сказал колдун. — И очень смелый. Ведь он смертельно рискует, находясь рядом со мной.

— Угу, — повторила я, немного смягчившись.

— А знаешь что? Неси-ка перья и чернила, — распорядился колдун. — Пора тебе приниматься за настоящее дело. За нужное.

Я вытерла серебряную столешницу, открыла сундучок, который со вчерашнего дня сиротливо стоял у стены, и вынула оттуда чернильницу, перья и лист пергамента.

— Клади всё туда, где света побольше, — командовал хозяин, — чернильницу открой, налей воды, брось кусочек размером в полпальца и размешай.

Сделав всё, как он сказал, я, по его просьбе, подвела его к столу, усадила в кресло и сама встала рядом, не зная, что будет дальше.

Показался Килби и тут же скривился, словно застал нас за непотребством.

— Заточи перо, — продолжал объяснять колдун. — Чтобы было срезано с одного конца наискось, потом срежь кончик по прямой, а потом расщепи повдоль на половинку ногтя…

Это было сложно. Я застыла, держа в одной руке гусиное перо, а в другой — маленький острый ножик. Сначала с одного конца наискосок…

— Дай сюда, — не выдержал Килби и забрал у меня и перо, и ножик. — Смотри, — он ловко срезал кончик пера, ловко его расщепил и швырнул нож и перо на стол. — Учись, темнота.

— Килби, — только и сказал колдун.

Старик сразу утопал к печи, загремев там сковородной крышкой и что-то бурча под нос.

— Пододвинь стул и садись рядом, — обратился колдун ко мне.

Когда я села, он протянул ладонь.

— Дай перо.

Ладонь у него была простая, человеческая. Никаких тебе серебряных искорок или таинственного свечения. Удивительно, откуда появляется такой дар? Прикоснись — и всё вокруг будет серебром. С одной стороны — очень полезный дар, но с другой…

— Перо, — повторил господин Элейв.

Поколебавшись, я положила перо на его ладонь. Было странно и страшно видеть, как пластинки пера и твёрдый остов из белых становятся серыми, с металлическим отливом, и даже тонкие пушинки у основания застыли серебряными нитями.

— Где чернильница? — спросил колдун, и я, взяв его за руку, подвела её к открытой чернильнице. — Делаешь вот так, — он ткнул туда перо, легко стряхнул черную, жирную каплю, а потом остановился и вздохнул.

— Ну и дальше что? — хмыкнул Килби, садясь за противоположный конец стола с тарелкой и хлебом.

— Иди, пиши за меня, — согласился господин Элейв.

— Я же ещё не позавтракал, — заворчал слуга, но вылез из-за стола и пошёл к нам. — Пёрышко положите, от беды подальше.

Колдун беспомощно передал перо мне, а я передала его старику.

— Что писать-то? — спросил он, слегка развязно.

— Пиши «ф», — велел колдун. — А ты, Сильвия, смотри, как он это делает.

Послушно уставившись на старика, я увидела, как он написал на листе пергамента закорючку, похожую на дерево, у которого было всего две ветки, и то с одной стороны ствола.

— Это — «ф», — пояснил мне колдун. — Запомнила?

— Угу, — ответила я.

— Теперь пиши «у».

Килби изобразил что-то вроде дома с покосившейся крышей.

— Теперь «т».

Слуга помакнул перо в чернила и нарисовал флажок с треугольным полотнищем.

— Дальше, — увлеченно велел колдун, произнося новую букву.

Всё это походило на магию — какие-то значки напоминали флаги, какие-то — деревья, какие-то — крестики, а какие-то — птичьи клювы. И судя по всему, в них был смысл. И этот смысл был ясен и колдуну, и его слуге.

Значков было много, Килби написал их ровным столбиком до самого низа листа.

— Теперь повтори, что запомнила, — сказал мне колдун.

— «Ф-ф», «у», — начала я с запинкой, — «т-т», «а», «р», «к»… — и замолчала, потрясённая.

Футарк.

Получается футарк.

Конечно, я слышала о нём. Дочку мельника учили писать. Она хвасталась, что так называется скопище букв, и что обучают её за пять серебряных монет в месяц. И вот теперь эти знания, за которые платили огромные деньги, были передо мной. Совершенно бесплатно.

— Могу я теперь поесть? — проворчал Килби.

— Иди, ешь, — кивнул колдун. — А ты, Сильвия, возьми перо и попробуй написать так же, как Килби. Перерисуй буквы.

Я взяла серебряное перо, повторяя за господином Элейвом макнула кончик пера в чернила, стряхнула каплю… Но я взяла перо слишком низко, и попала пальцами в чернила.

Фу ты… как неловко…

Попытавшись вытереть руку, я только ещё больше размазала их.

— Ты пишешь? — спросил меня колдун.

— Чернила с пальцев стирает, — с усмешкой ответил Килби.

— Это не беда, все так начинали, — добродушно произнёс господин Элейв.

Все так начинали…

Я тёрла руку и вдруг застыла. Пальцы в чернилах… Это уже было… Я уже видела это — свои собственные пальцы, заляпанные чернилами. Но это не могло быть в трактире Толстого Торстена… Значит, это было… это было раньше. В той жизни, память о которой исчезла. Исчезла, а теперь, получается, возвращалась. Спустя шесть лет.

Жизнь в доме колдуна в серебряном лесу нравилась мне всё больше и больше. Наверное, именно о таком мечтала Афла, когда говорила, что сбежит, выйдет замуж, и у неё будут ферма, коровы, козы и любящий муж.

У меня, конечно, не было коров и коз, даже кур не было, да и любящего мужа небеса мне в подарок не предложили, но у меня был дом. Который хоть и не был уютным, но был домом. Где я могла распоряжаться по своему усмотрению продуктами, могла в любое время вскипятить воды и искупаться, и у меня была своя комната, а не подстилка из соломы в кухне за печкой. И постель была с льняными простынями. И носила я сейчас тонкое дорогое бельё и красивые платья. И вообще, всё в этом доме зависело от меня — завтраки и обеды, ужины и стирка, уборка и покупки. Теперь я была настоящей хозяйкой.

Иногда я вспоминала слова гадалки — о видном и важном муже, о шёлковых туфельках и ожерелье из изумрудов. Тогда я обиделась, а сейчас только улыбалась. Шёлковые туфельки мне были не нужны — я с удовольствием носила замшевые сапожки. И без ожерелья прекрасно обходилась — вокруг было столько серебра, но я уже не обращала на него внимания. Мёртвый металл, только и всего. И мне совсем не нужно было, чтобы мне кланялись.