Двадцать два несчастья. Том 15 - Данияр Саматович Сугралинов

— Соня Мельник мне каждый год звонит, — сказала Антонина Тимофеевна после долгого молчания. — На Наташин день рождения. С тех пор как Пашу похоронили. Две дуры — у обеих дети в земле. Что мне ей теперь сказать?

— Не знаю, — честно сказал я.

Она кивнула. Кажется, такой ответ устроил ее больше любого другого.

Встав, Кирилл Захарович налил из-под крана воды в стакан и поставил перед ней. Она опустошила его и не заметила. Он постоял, снова сел и спросил:

— И что можно сделать, Сергей? С этим же можно что-то сделать? Нельзя же все так вот…

— Кирилл Захарович, в машине сидит мой товарищ, он юрист. Мне кажется, он объяснит все лучше меня. Позвать?

— Зови, — кивнул он.

Я написал Наилю: «Поднимайся», указав номер квартиры.

Тем временем чайник вскипел, и Антонина Тимофеевна поднялась заварить чай.

Быстро поднявшись, Наиль разулся в прихожей, не дожидаясь приглашения, повесил пальто на крючок, поздоровался с родителями Наташи и сел за стол. Мать поставила перед ним чашку, он поблагодарил, но к чаю даже не притронулся.

Я ввел его в курс дела и повторил вопрос Кирилла Захаровича: «Что можно сделать?»

Маленький, щуплый, с крючковатым носом Наиль заговорил уверенно и авторитетно, отчего все стали его внимательно слушать.

— Сначала о том, чего сделать нельзя, — сказал он. — Уголовного дела против Павла Мельника не будет, потому что его нет в живых. По тем, кто скрывал документы, я сначала посмотрю, какие статьи вообще подходят и не вышли ли по ним сроки, а до этого обещать ничего не стану. И еще одно, извините, что говорю прямо. Сергей Николаевич вашей дочери по закону никто. Брак не был зарегистрирован. Заявить о преступлении он может и сам, это может любой человек. А вот история болезни — другое дело. Ее выдают мужу, близким родственникам и тому, кого сама пациентка указала письменно. Что Наташа когда-то подписывала, мы не знаем, и строить работу на этом я не стану. А вот вы родители, вам обязаны выдать. Поэтому за ее бумагами идти нужно вам, а не Сергею Николаевичу. И выступать ли от своего имени, решать тоже вам.

— Это понятно, — кивнул отец.

— Теперь о том, что можно, — продолжил Наиль. — Больницу номер девять закрыли. Куда ушел ее архив, я выясню, а сколько обязаны хранить журнал приемного отделения, проверю по перечню. Если срок не вышел, а журнала нет… Что ж, объяснять это будут те, кто жив, а не Павел Мельник.

— Медсестра эта, — сказала мать. — Лариса или как там ее… Она подтвердит?

— Она рассказала все это нам у Сергея Николаевича на кухне, причем без записи и за деньги, — пояснил Наиль. — Любой адвокат больницы первым делом спросит, сколько ей заплатили, и будет прав. Согласится ли она повторить это следователю или в суде, я не знаю. Но очень сомневаюсь, что да. Сосед, Эдуард Брыжжак, думаю, подтвердит, во сколько привез Наташу и что слышал в приемном. — Посмотрев на меня, он уточнил: — Я узнавал, он уже который месяц не пьет. Думаю, на него можно положиться.

О Брыжжаке мы говорили на предмет «Вазорелаксина» ранее. Я думал, что, если сосед сорвался, надо бы ему помочь. Но он смог сам, что только добавило к нему уважения в моих глазах.

— Это все слова, — сказал отец. — Бумаги у вас какие-нибудь есть?

— У нас нет, — сказал Наиль. — Но у вас, может быть, есть. Вам тогда что-нибудь выдавали, кроме свидетельства о смерти Натальи?

Отец встал и, тяжело шаркая тапочками, ушел в комнату. Вернулся он с пластиковой папкой. Раскрыв ее на столе, он достал несколько скрепленных листов.

— В морге вот что выдали, — сказал он. — Я тогда написал заявление и получил. Хотел понять. Показывал знакомому врачу из поликлиники, он сказал: все правильно, ничего нельзя было сделать.

Наиль пробежал глазами первую страницу и, не дочитав, протянул листы мне.

Это была копия протокола вскрытия. Причина смерти: отслойка плаценты, геморрагический шок, ДВС-синдром, антенатальная гибель плода. Здесь все было верно, и знакомый врач Кирилла Захаровича из поликлиники это и увидел. Только причина смерти говорит о том, от чего человек умер, а не о том, что делали, чтобы этого не допустить. Об этом были две другие строки, выше, в клинических данных, и, по всей вероятности, их так никто и не прочитал как надо.

— Здесь написано, что Наташа поступила в три двадцать, — сказал я вслух. — Начало операции в четыре ноль пять.

— И что? — спросила мать.

— Сорок пять минут от поступления до начала операции, — сказал я. — При отслойке на стол нужно попадать за пятнадцать, самое большее за двадцать. Что с ней делали эти сорок пять минут и почему операцию начали так поздно? Про это в этой бумаге ничего не написано. Мы об этом узнали по рассказу медсестры Ларисы, но здесь записано точное время, и с ее рассказом оно сходится.

— Сорок пять минут… — горько проговорила Антонина Тимофеевна и сдавленно всхлипнула.

Кирилл Захарович взял листы обратно и долго на них смотрел, перечитывая две строки с указанием времени.

— Это первое документальное доказательство халатности больницы, — сказал Наиль. — Но оно подтверждает пока только время. Что происходило за эти сорок пять минут, придется устанавливать отдельно. Нужны будут история болезни Натальи, объяснения больницы, показания свидетелей. — Он посмотрел на отца Наташи. — Кирилл Захарович, что с этим делать, решать только вам. Ни у Сергея Николаевича, ни у меня нет полномочий на это, но… Если скажете, я подготовлю от вашего имени запрос в архив. Пусть соберут все нужное: историю болезни, журнал, записи дежурств за ту ночь. Что делать дальше, станет понятно по ответу архива. Быстро не будет, и результата я не обещаю… но, по крайней мере, процесс будет запущен.

Наиль замолчал, и я спросил то, ради чего, собственно, и приехал:

— Есть еще одно. Если этим займутся всерьез, рано или поздно узнают журналисты. Готовы вы к тому, что Наташино имя снова прозвучит в СМИ? Я не буду решать это за вас.

— Пиши запрос, — сказал отец Наилю. — И обращение пиши, Наиль Русланович. От нас пиши, чтобы все знали, что мы это