Двадцать два несчастья. Том 15 - Данияр Саматович Сугралинов

Это мне было известно. Рассказывал про это и дядя Веня, и медсестра Лариса, которую нашел Наиль. Да, Пашка Мельник был влюблен в Наташу. В ночь, когда у беременной девушки Сереги началась отслойка плаценты, сосед сверху, Эдик Брыжжак, срочно отвез ее в больницу. Вот только из-за ревности к Сереге дежуривший Пашка затянул оформление документов и вызов хирурга, из-за чего критические пятнадцать минут были упущены. В результате Наташа и ее нерожденный ребенок скончались на операционном столе. Отец Пашки, Мельник-старший, чтобы защитить сына от уголовного преследования, изъял журнал приемного покоя и переписал данные смены.

Но у родителей Наташи явно была своя версия.

— Расскажите, что вам тогда сказали, — попросил я.

— Да что там рассказывать! — крякнул Кирилл Захарович, решил выругаться, но вздохнул и лаконично рассказал.

В общем, из больницы им позвонили в седьмом часу утра и попросили приехать. При этом не сказали, что Наташа умерла. Они примчались, радуясь, что родился внук… а там, в приемном покое, сидел убитый горем, неадекватный Серега, в куртке поверх домашней одежды. Вышел врач, не Пашка, другой, постарше, и сказал, что так, мол, и так, Наташу привезли слишком поздно, отслойка, массивная кровопотеря, ребенка спасти не успели, ее тоже, сделали все, что могли.

Слово «поздно» Кирилл Захарович повторил дважды, тыча в меня пальцем.

— Это из-за тебя! — сказал он. — Ты, сволочь такая, виноват!

— Ты сам это по телевизору сказал, — добавила Антонина Тимофеевна. — Проспал, чертов алкаш!

— Так и было, — согласился я.

— Потом на похоронах Михаил Петрович стоял рядом с твоим отцом, — сказал отец. — Венок от больницы принес. А Пашка стоял отдельно и плакал.

— Он к нам потом приходил, — сказала мать и наконец повернулась. — Сидел вот здесь, где ты сидишь, и плакал. Говорил, что Наташу любил, что он в ту ночь там был, что ничего нельзя было сделать, потому что слишком поздно ее привезли. Чужие люди привезли, Сергей, не ты! Я его жалела. Пашу! Не тебя! Ты это понимаешь, мерзавец?

Я понимал. Как и то, что эти люди правы в своем горе и своих обвинениях. Разве что называть Серегу мерзавцем не стал бы даже я. Ведь в ту ночь Сергей вернулся домой после тяжелейшей смены в операционной и мгновенно уснул от сильного истощения. А когда у Наташи началась отслойка плаценты, она его пожалела и намеренно не стала будить, обратившись к Эдику Брыжжаку.

Однако объяснять все это убитым горем родителям… словно пытаться снять с себя вину.

— А ты пропал, — продолжила Антонина Тимофеевна. — Да, на девять дней ты явился, но на сорок опять не соизволил. Отец к тебе ездил, а ты не открыл. Потом мы от людей узнавали и слышали, что Наташин женишок пьет, играет, а из больницы его выгнали. И вдруг видим на «Люди говорят» — герой! Я так и села. Думала, сердце разорвется от такой несправедливости!

Что бы я сейчас ни сказал, Наташу это не вернет. А мать хочет именно этого. Поэтому я просто промолчал.

Кирилл Захарович посмотрел на нее, потом на меня и спросил уже без упрека:

— Что ты узнал? — Потом перевел взгляд на Антонину Тимофеевну и сказал: — Ты бы хоть чаю поставила!

Вздохнув, та начала гневно набирать чайник, громко брякая об кран, а я принялся рассказывать о том, что узнал.

Про соседа Эдика Брыжжака, который повез ее той ночью и слышал в приемном, как кто-то сказал: «Мельник, это же твоя бывшая?» Про медсестру Ларису, которая дежурила в ту ночь: по ее словам, Пашка сам оформлял Наташу и дважды выходил, не вызвав никого, а от приемного до операционной прошло минут сорок или пятьдесят. Про журнал приемного покоя и записи дежурств за ту ночь, которых в архиве больше нет. Про то, что Мельник-старший приехал через час и забрал сына, а медсестре потом сказали, что ее в ту ночь на смене не было.

— Ты пришел, чтобы мы Пашу возненавидели? — спросила мать, голос ее дрожал и прерывался. — Он под фуру бросился.

— Я пришел не за этим, — сказал я и сбивчиво, не подбирая слов, сказал: — Паше уже ничего не сделать, он умер. И своей вины я с себя не снимаю. Но… Кирилл Захарович… Антонина Тимофеевна… Я бы все отдал, чтобы вернуться в ту ночь и самому отвезти Наташу в больницу… Ведь ее не только вы потеряли. И не только ее… Мы с вами сына и внука потеряли…

Мать Наташи снова отвернулась к окну. Отец долго молчал, разглядывая свои руки.

А я запустил эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Бережная Антонина Тимофеевна, 64 года.

Доминирующие состояния:

— Вина реальная (77%).

— Гнев подавленный (63%).

— Отчаяние (58%).

Дополнительные маркеры:

— Взгляд мимо собеседника, руки сцеплены под полотенцем.

— Дыхание, задержанное на вдохе.

— Реакция на слово «поздно»: усиление.

Гнев я и без модуля видел, и на кого он направлен, было понятно. А вот вина оказалась выше гнева, и этого я не понимал совсем. За что винить себя матери, у которой дочь умерла в больнице?

Молчала Антонина Тимофеевна долго. Потом положила полотенце на край плиты и сказала, глядя в окно:

— Наташа тем вечером мне звонила, в одиннадцатом часу. Сказала: мам, тянет что-то внизу и спина болит. А я ей сказала: у меня с тобой так же было, ляг на левый бок, до утра потерпи, а утром сходишь в больницу… — Она пожевала губами и едва слышно повторила: — До утра. Это я ей сказала — до утра.

— Антонина Тимофеевна, по телефону это никто бы не… — начал я.

— Не надо, Сергей, меня успокаивать, — глухо сказала она. — Я это все за эти годы уже сто раз прочитала в интернете. Не помогает.

Отец все еще сидел не шевелясь, но после этих слов повернулся к ней:

— И ты молчала?

— Вот теперь знаешь, Кирюша, какой груз у меня на сердце, — сказала она ему. — На мне такая же вина, как на Сергее…

Он ничего не ответил, только накрыл рукой ее ладонь. Я почувствовал, что лишний в этой кухне, но уходить мне было нельзя. После стольких