Наследник империи. Том 3 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Петр Великий находился под сильным влиянием протестантизма.

— Почему же он тогда не принял лютеранство? А он мог. Момент был подходящий. Но он так не поступил. Хотя церковь делала все для того, чтобы он обрушился на нее своим гневом. Слухи мерзкие распускала и к власти рвалась, не брезгуя ничем. Или вы забыли, что еще Никон пытался утвердить в России папоцезаризм с доминантой духовной власти над светской?

Эти двое поморщились.

— А что? Разве не так?

— Это наветы.

— Я читал переписку Алексея Михайловича, в которой это подается прямым текстом. — соврал я, не моргнув и глазом. — И он терзался, не зная, как лучше поступить. Если по справедливости, то Никона требовалось казнить за измену, но убивать лицо духовное ему не хотелось, это выглядело в его глазах делом почти кощунственным.

Они промолчали.

Лица стали прям сложные-сложные, так как они явно не были готовы к такому повороту. Я же улыбнулся и чуть спустил пар:

— Хорошо. Зайдем с другой стороны. Зачем вам патриарх?

— Чтобы укрепить церковь.

— Зачем?

— Как зачем? — опешили эти двое.

— Вы называете меня наследником. Вот и ответьте мне как наследнику — зачем мне укреплять еще одну не лояльную престолу структуру? Да еще за счет бюджета страны.

— Церковь верна престолу!

— Да? А разве не Богу? Не хочу показаться невеждой и «Слуга двух господ» Карло Гольдони — бесконечно веселое произведение с добрым и славным концом. Но на практике там не бывает. Если ты служишь не одному господину, то рано или поздно возникает конфликт интересов и тебе придется выбирать сторону. Не так ли?

— Мне кажется, что вы ставите вопрос не так. — осторожно произнес митрополит.

— А как надо?

— Мы все служим господу. И император, и церковь. Просто по-разному.

— В этом и проблема. По-разному. Из-за этого возникает конкуренция и конфликт интересов. Что приводит к перегибам в разные стороны. То светская власть громит церковь всеми доступными способами, как те же революционные французы. То церковь громит светскую власть, парализуя ее, как случилось в той же Восточной Римской империи, известной также, как Византия.

— Человек слаб, — развел руками ректор.

— Всю нашу историю он был слаб и творил дичь. Петр Великий устранил одно из противоречий. И вы теперь хотите его возродить? Хорошо. Это допустимо. Но зачем? Чтобы что?

— Как я уже говорил, чтобы укрепить православную церковь. — осторожно повторил митрополит.

— И как институт патриаршества это сделает?

— Понимаете, — начал ректор, — сейчас во главе церкви стоит человек светский. Это неправильно. Кроме того, у нас большие проблемы с коллегиальностью. Обер-прокурор Священного Синода сковывает совещание. Патриарх же будет человеком из церкви, погруженным в наши дела, понимающий их. Если же он станет сковывать совещание, то мы сможем его снять и выбрать нового. Это должно сильно ускорить и упростить принятие зрелых решений.

— Звучит разумно, — кивнул я. — А где здесь я и Россия?

— Простите? — переспросил ректор.

— Давайте зайдем издалека. Есть такая формула: «Вся власть от Бога». Так?

— Да. — кивнул ректор. — Есть такая формула.

— То есть, император — это суть наместник Бога на земле. Верно?

— Помазанник.

— Это не важно. Вы ведь согласились, что ВСЯ власть от Бога. ВСЯ. То есть, французскую республику тоже Бог попустил для чего-то. Быть может, для уничтожения местного духовенства, которое совершенно разложилось и было за это наказано? А потом еще и немцев прислал, чтобы после промывания желудка поставить французам пожарный клистир. Почему нет? Мы ведь не знаем его замыслов.

Они промолчали.

— Неудобная формулировка? — спросил я.

— Этот тезис обычно так не трактуют.

— А это не важно. Интертрепация дело вкуса. Сказано: «οὐ γάρ ἐστιν ἐξουσία εἰ μὴ ὑπὸ Θεοῦ[1]», значит, так и есть. Ибо сказано прямо и в лоб.

— В Богословии все тоньше.

— Понимаю. Да. Вы, к слову, не слышали такой анекдот? Изя, скажи мне, сколько будет два плюс два? А сколько вам нужно?

— Нет, не слышали.

— Жаль. Жаль. Кстати, вы так и не ответили, зачем мне как наследнику укреплять церковь, которая скорее вредит державе, чем помогает.

— Вредит⁈ Но почему вредит⁈

— Сколько лет Казань в руках России? Лет триста уже? Вы за триста лет не смогли провинцию обратить в православие? А Поволжье? А Кавказ? А Туркестан? А старообрядцы? Вы в курсе, что половина капиталов России в руках старообрядцев? Как так получилось? Кто это сделал? А Ливония и Финляндия с их протестантским населением? А старые земли Речи Посполитой с католиками и униатами? Где ваша работа? Чем вы вообще занимались, кроме умножения монастырей и решения хозяйственных вопросов? А эти духовно богатые прид… кхм… нетакуси, которые морочат людям голову?

— Простите, вы ком? — нахмурился ректор.

— О нетакусях. Не таких как все. Достоевский, Федоров, Толстой, Соловьев и прочие прекрасные люди, которые проповедуют духовность ради духовности, радикальный пацифизм и борьбу с государством. Попутно распространяя этический эталон монаха на мирскую жизнь. Отчего все к чертям рассыпается. Это ведь не одиночки. Это система. И вы ее поддерживаете. Зачем?

Я замолчал.

Они ничего не произнесли.

Просто смотрели на меня, хмурые и задумчивые, не зная, с какой стороны зайти. Потому что так в лицо им никто никогда и ничего подобного не говорил.

Чуть помедлив же, я резюмировал.

— Не поймите меня неправильно. Я — христианин. Но я сужу по делам, а не по молитвам. И дела ваши скверные.

— Вы же ходите в церковь, молитесь, исповедуетесь, причащаетесь… и так относитесь к церкви.

— А другой нету. — развел я руками. — Или что? Вы хотите, чтобы я протестантизм принял? Ислам? Буддизм? Что вы хотите? Вон у нас масса духовно богатых уже в этом буддизме по уши. А другая их часть тонет в каббале и оккультизме. Хорошо? Молодцы? Справились? Все ж по уму и по сердцу? Да? Профессионалы хреновы. К тому же мне не нравятся перекосы, а не сама церковь. Да и вообще — вам бы Николая убедить не совершать глупости. Я моряк. А он — молитвенник. Для меня настоящее христианство у Мульвийского моста, на острие клинка Велизария или Готфрида Бульонского[2], а для него — в покаянии. Мы разные. И