Наследник империи. Том 3 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Шутник, значит.

— Шутник, — кивнул Бисмарк. — Но эти шутки, лишь пыль, летящая в глаза. Настоящие дела он делает тихо. И он похлеще Петра Великого вцепился в модернизацию страны и армии. Воля ваша, но нам нужно возвращаться к старой политике, чтобы не последовать за Швецией, которая вовремя не сообразила, куда ветер дует.

— Вы сгущаете краски!

— Может быть, ваше величество. Может быть. Беда в том, что даже если Николай вернется и станет императором — это ничего не изменит. Георг его подавляет абсолютно. Он вождь, за которым собирается народ. Как Германарих. Там, на востоке, начинается гроза. И эта гроза помнит, что мы ее предали.

Кайзер вскинул подбородок, но промолчал. Хотел заявить что-то пафосное, но глянул на Бисмарка и понял, что не стоит.

Тот замолчал.

Кивнул, неловко щелкнув каблуками, и медленно вышел, так и не присев. Кайзер же налил себе бокал сухого вина. Выпил его и задумчиво произнес, глядя в окно:

— В конце концов, что я мог еще услышать от него?

18 мая 1894 года. Санкт-Петербург

Рачковский зашел в кабинет. Молча подошел и положил на стол телеграмму. Краткую.

«БОР ПАЛ СПЕЦИИ»

— И как это понимать? — спросил я.

— Великий князь Алексей Александрович умер от передозировки.

— Ему помогли?

— Насколько я знаю — нет. Он как узнал, что Николай Александрович пропал — сам не свой стал. Много пил и кричал. Чаще обычного употреблял. Видимо от одной мысли, что вы можете занять престол, ему становилось дурно.

— Подробности уже известно?

— Увы. Он обычно гулял до утра, потом спал до вечера. Вот его никто и не беспокоил в отеле, ждали, когда выйдет сам.

— А девочки?

— Да по-разному. Нередко они его слегка обкрадывали и уходили сразу, как он отключался. Если так, то они тоже ничего могли не понять. Или наоборот — увидеть, что ему стало плохо и сбежать, чтобы их ни в чем не обвинили.

— Ясно. Кто уже знает?

— Пока — я. Уже телеграфировал в Петергоф. Полагаю, что к вечеру вся столица будет знать.

— Хорошо. Новость, на самом деле очень светлая.

— Он ваш дядя.

— Он кусок протухшего мяса, который разворовывал казенные бюджеты. И славно, что он сам сдох, как падаль.

Рачковский усмехнулся.

Холодно.

Ему нравилось, когда я так говорил.

— А что по Николаю?

— Ничего нового пока нет. Выехал в сторону Выборга. Автомобиль лежал в канаве, не доезжая пары верст до города. Причем хорошо лежал — сразу не приметишь. Дальше его следы теряются. Слухи разные, но никакого подтверждения.

— А Алиса?

— Пока где-то в Померании. Но опять же — по слухам. У меня там агентуры нет. Я направил нескольких человек из других регионов туда, но это вряд ли что-то даст. Если только случайно заметят интересующих нас персон.

— Деньги в Стокгольме кто-то снял. Кто? Двести тысяч золотом — сумма немалая. Это ведь точно не одиночка.

— Может и одиночка, — пожал плечами Рачковский. — Что ему мешало за несколько заходов перетаскать в другие банки? Разбив на три, на четыре, на пять банков.

— Алиса?

— Мы не знаем. Она, на самом деле, очень много времени проводила в Англии. Как они с вашим братом встретились в Варшаве, так и засела. Лишь изредка выбираясь в Германию и к нам. Причем часто инкогнито. В самой Англии она тоже жила очень замкнуто и редко показывалась на людях.

— Я смогу ответить, где Николай, если мы сможем понять — он сам все это планировал или его вели?

— Думаю, что вели. При всем уважении он трусоват и глуповат. Для организации такого предприятия нужно иметь смелость, решительность и определенную авантюрную нотку.

— А что королева Виктория?

— Насколько мне известно, ее люди тоже ищут этих двоих. Или она создает видимость, что вряд ли. Так как они работают тихо. Много агентуры подняли.

— Кто-то уже делал заявления по вопросу?

— Только барон Фридрих Гольштейн. Но этого хлебом не корми — дай про нас гадость какую-нибудь сказать.

— У вас есть на него дело?

— А как же? Но зацепок мало. Он уже старые и не очень активные, а когда следил я, увы, не занимал своего поста.

— Неужели не осталось никаких следов?

— Мне о них ничего не известно. Только публичные скандалы, вроде его адюльтер с женой сенатора. А вообще он как человек очень закрытый. Просто предельно.

— Где он сейчас живет?

— В Берлине. Занимает скромную для своего положения квартиру в три комнаты, очень скудно обставленных по словам тех, кто бывал там.

— Я не путаю? И именно из-за русофобии фон Гольштейна Бисмарк с ним разругался, не так ли? — спросил я.

— Да, все верно. Он один из самых последовательных русофобов среди влиятельных персон Германской империи. С поистине огромным влиянием, природа которого мне не ясна.

— И мне. — кивнул я. — Он ведь потерял все свое состояние, когда жил в Северной Америке, еще в шестидесятые. С тех пор ведет скромный образ жизни. А порой и не ясно на какие средства.

— Все так. — кивнул Рачковский.

— Значит он на кого работает. На кого?

— Я не знаю. Он осторожен.

— Давайте работать методом исключения. — произнес я, чуть помедлив. — Он за союз с какой державой радел?

— С Австро-Венгрией в первую очередь и с Великобританией.

— А где у нас главные центры русофобии в Европе?

— Там же.

— Хорошо. Значит Австро-Венгрия. Просто замечательно. Сам барон русофоб. Из-за чего?

— Этого никто не знает. — пожал плечами Рачковский. — На самом деле Гольштейн не столько русофоб, сколько большой любитель Австрии.

— И его тяга к союзу с Австрией это… он их агент что ли?

— Может быть. Объяснить эту страсть к Австрии иначе сложно. Основная идея его политики — спасения Германии от изоляции. Он это пытался реализовать через союз с Австрией, ради чего последовательно рушил союз с нами.

— Очень интересно… очень… то есть, союз Германии с Россией не спасает ее от изоляции, а с Австро-Венгрией спасает. Прям логика чемпиона!

— Да. Насколько я знаю — он