Материя. Том 1 - Константин Сергеевич Соловьев
– В Старом Свете до сих пор считают, что мы ходим тут в набедренных повязках, почти позабыв человеческий язык, а со всех сторон нас денно и нощно окружают полчища кровожадных дикарей, – улыбнулся Саливан. – И не говорите, мне самому пришлось наслушаться этого в свое время. Домоседам из Туманного Альбиона вся Полинезия видится чем-то сродни Центральной Африки.
Макензи пожевал кончик седого уса. Раз начав рассказывать, отвлекаться от истории он считал дурным тоном.
– У него было с собой что-то около сотни фунтов, у этого баронета. Вполне недурной капитал, чтоб открыть свое дело, если иметь на плечах голову. Мог бы заработать состояние, продавая уголь в Хенкон[31] или сбывая скобяные товары Ост-Индской компании вместе со Скаром Торвальдсоном. Но баронету, видать, денежки карман жгли. Впутался в какую-то мутную авантюру с серебряными рудниками на паях, ну и готово – через полгода остался без пенни на табак.
– Рудники Грэнта? – осведомился Саливан, с удовольствием принимаясь за тарелку поэ[32], которую Макензи предусмотрительно поставил рядом. – Надо быть дураком, чтобы вложить в это дело хотя бы медную пуговицу. Полли уже год отказываются работать на тех рудниках. Говорят, там святилище Танивхе и его акулоподобных тварей.
– Дикарские предрассудки, – поморщился Макензи, – но если уж в головы полли что-то попало, не выбьешь и веслом. Головы у них что кокосовые орехи.
– Значит, ваш приятель прогорел?
– Не приятель он мне. Просто… слышал. Значит, оказался он на мели, да. Денег нет, акций нет, всех активов – британская спесь да старый носовой платок. И еще поди разбери, что из этого дороже… Дело швах, как вы понимаете. Новый Бангор – солнечный остров, но он не очень-то жалует чужаков, особенно без гроша в кармане. Тут-то и нашептал ему кто-то, что есть один способ заполучить пару монет, коль уж жизнь скрутила в бараний рог, – Макензи понизил голос, – занять у одного из Девяти.
Саливан фыркнул.
– Опять ваши кроссарианские истории, Оллис! – нарочито небрежным тоном заметил он. – Мне следовало догадаться. Вам ли не знать, что все это выдумка и ерунда. Скажите, Чабб?
Макензи насупился. Его суеверная, как у всех шотландцев, душа жить не могла без зловещих тайн, многозначительных умолчаний и всего того, что обретается в тени англиканской церкви с кельтских времен. Может, он и не был истовым кроссарианцем, но, столкнувшись с Девятью Неведомыми, таинственными губернаторами Нового Бангора, быстро научился их уважать.
Многие за столом так внимательно уставились на Лэйда, что сохранять молчание сделалось невозможным.
– Что до меня, я всегда считал себя убежденным пресвитерианцем, – сдержанно заметил он, – и старикашке Моисею, давно вышедшему на пенсию, придется заново взяться за свой посох, чтобы переубедить меня хоть в чем-либо. Однако не могу не заметить, что многие вещи, которые говорят про Девятерых… кхм… не лишены смысла. Черт возьми, мне кажется, если тряхнуть за шиворот всех посетителей «Глупой Утки», по меньше мере у трети из них высыплются из-за пазухи амулеты Брейрбрука. А полли – те и вовсе поголовно чтят своего Танивхе…
Кажется, ему удалось проскочить меж двух огней – и Макензи, и Саливан уважительно кивнули.
В глубине души Лэйд сам едва ли мог сказать, что чувствует по отношению к Девятерым и их пастве. По своей природе кроссарианство, несомненно, относилось к тем синкретическим культам, которые так хорошо приживаются на плодородных землях Полинезии, охотно впитывая как стылые христианские догмы различных конфессий, так и варварские элементы полинезийских верований с их табу и тягой к сложным ритуалам.
Примитивная по своему устройству полинезийская религия с ее жуткими кальмароголовыми богами, столкнувшись со старым добрым христианством и сонмом библейских демонов, породила жуткие всходы, даже не снившиеся оголтелым англиканским миссионерам. Иногда Лэйду казалось, что кроссарианство представляет собой смешение раннехристианских культов, теургии[33], каббалы[34] и средневековой гоэтии[35]. Возможно, когда-то оно представляло из себя нечто эклектичное и вполне безобидное. Пока Левиафан со свойственной ему дьявольской изобретательностью не вдохнул в это жизнь.
– Короче говоря, кто-то надоумил баронета обратиться к Девяти Неведомым. А если точнее, – Макензи покосился в сторону, будто подозревал, что кто-то в «Глупой Утке» мог его подслушивать, – к его сиятельству Мортлэйку.
– К Князю Цепей? – невольно удивился Лэйд. – Скажите пожалуйста. А отчего не к Монзессеру, покровителю торговцев и менял? Ну или к Почтенному Коронзону, раз уж на то пошло?
Макензи кисло улыбнулся.
– Принято считать, что Мортлэйк символизирует долг и честь. Надо думать, для баронета это было не пустым звуком. Может, воспринял все как шутку, а может, и в самом деле отчаялся сверх меры. Словом, как-то ночью он сделал все, что полагается: вырыл на пороге дома ямку, наполнил ее кровью из рассеченной руки, добавил цветок ангрекума, ржавую иглу, каплю чернил, мертвого воробья…
– Избавьте нас от деталей, – пробормотал Саливан, зачерпывая ложечкой десерт, – по крайней мере, до тех пор, пока я не закончу есть.
– Утром, едва не выпрыгивая из кальсон, он бросился проверять ямку и обнаружил там, – Макензи выразительно обвел взглядом сидящих за столом, – хотите верьте, хотите нет – пять золотых гиней старой британской чеканки. Из тех, знаете, которые были выпущены для английской армии герцога Веллингтона на Пиренеях[36].
– Вздор! – вырвалось у Скара Торвальдсона. – Признайте, дружище, вы заливаете через край. Мы все снисходительно смотрим на кроссарианские штучки, но чтобы вот так…
Тощий Макензи выпрямился за столом, высоко подняв острый подбородок. Ни дать ни взять готовился принести клятву в Палате пэров.
– Через пару дней я видел его теми самыми глазами, которые есть урожденная собственностьОллиса Макензи. Приодевшегося, набриолиненного, в арендованном локомобиле!
– Что-то мне подсказывает, что этот ваш баронет неверно понял суть кроссарианства, – вздохнул Лэйд. – Едва ли Князь Цепей одобряет роскошь и мотовство – особенно за его счет.
– Наверно, он, как и наш Эйф, полагал, что Девять Неведомых – миф и чепуха, ну а монеты взялись откуда-то сами собой. Или, может, их нарочно подкинул какой-нибудь меценатствующий шутник. Как бы то ни было, весь следующий месяц он пускал пыль в глаза. Столовался исключительно в Редруфе, и не где-нибудь, а в роскошной «Эгерии», завел ложу в театре, оставлял не меньше чем по пять шиллингов за карточным столом. Умные люди намекнули ему, что раз уж он воспользовался расположением губернатора Мортлэйка, стоит через месяц положить в ямку не меньше того, что он из нее взял. А лучше бы и больше. Но эти баронеты – чертовски упрямый народ. Самоуверенные выскочки все до одного. А потом все и началось.
Макензи оторвался от рассказа, чтоб прикрикнуть на трактирного автоматона: тот едва не перевернул