Материя. Том 1 - Константин Сергеевич Соловьев
Приказание было исполнено в наилучшем виде: чашку автоматон сжимал в своей могучей руке.
– Нажал кабан на баклажан, – невозмутимо доложил он хриплым граммофонным голосом. – Лимон, но мил.
Лэйд принял чашку, но пить не стал, подозрительно принюхался.
– Что ж, в этот раз чай получился хотя бы жидким – уже недурной прогресс, мой друг. Ну-ка, ну-ка, что ты в него положил?..
– Корысти ради дарит сырок!
Лавочник прикрыл глаза, сосредоточившись на обонянии.
– Ага… Эфирное масло… Румяна мисс Прайс… Немного печной сажи и… Господи помилуй, персиковый сироп?
– И масоны носами, – с механическим достоинством подтвердил Диоген. – Кит – на море романтик.
– Недурно, недурно, старый ты хитрец. Еще и нарочно принялся разговаривать палиндромами?
– На доме чемодан.
Лэйд погрозил ему пальцем.
– Ладно, продолжай разыгрывать жестяного болвана, если тебе так больше нравится. Мы оба знаем, что когда-нибудь ты ошибешься, и будь уверен, я окажусь достаточно близко, чтоб это заметить! Ладно, ступай себе…
Лэйд не стал пить чай – выплеснул содержимое в цветочную кадку. Подумал несколько секунд – и полез рукой в бюро, в тот его дальний отдел, где грудой лежала подшивка «Эдинбургского обозрения». Газету он выписывал больше для виду, как и полагается всякому солидному человеку в Хукахука, считающему себя тертым дельцом. Там, за прессой, надежно спрятанная, лежала небольшая серебряная табакерка, наполненная грубо молотым порошком, напоминавшим скорее водоросли, чем табачную стружку. И пахло от него не табачными плантациями, а соленым морем. Селедочная чешуя – лучшее, что может предложить черный рынок Нового Бангора человеку, который не жалеет денег на хороший товар и умеет в нем разбираться. Лэйд с величайшей осторожностью набил пенковую трубку и чиркнул спичкой.
Рыба – опасная штука, с которой здравомыслящему джентльмену никогда нельзя связываться, сколь бы подготовленным и выдержанным он не полагал себя. Лэйду приходилось видеть людей, которых рыба свела в могилу за неполный год. Сперва щепотка измельченной чешуи в ноздрю, чтоб снять накопившееся за день напряжение. В этот момент человека обычно выдают лишь глаза, немного мерцающие, как покрытые ледяной корочкой лужи. Потом – уха из угрей или суп с карасьими потрохами. Это уже зелье серьезное, не для новичков. Люди, которые его употребляют, предпочитают носить перчатки даже в жаркий тропический день – чтоб скрыть тонкие перепонки между пальцами.
Дальше начинаются те глубины, о которых мало что известно законопослушной публике. Тушеный в сметане минтай. Скумбрия под майонезом. Филе красной рыбы на пару. Зловещие названия, и за каждым – еще более ужасные трансформации, плата за то удовольствие, которое кроется в рыбе, удовольствие стократ более мощное, чем самый чистый морфий или лучший китайский опиум.
Лэйд сделал короткую затяжку и откинулся на спинку кресла. Из гула ветра за окном постепенно возник шелест – шелест огромной невидимой волны, которая окатила избитую и истерзанную душу, увлекая ее в мягкие глубины океана. Туда, где не было ни безумного чудовища по имени Левиафан, ни Его зловещих слуг. Где не существовало крохотных кровожадных убийц и воинственных дикарей, сумасшедших автоматонов и безумных поездов, несущихся под толщей земли и скрежещущих от переполняющей их ненависти ко всему живому…
Некоторое время Лэйд испытывал блаженство, знакомое одним лишь безмятежным жителям моря. Мысли сделались прозрачными и мягкими, как пласты воды, тревоги и опасения канули в непроглядную глубину. Однако время от времени в рассудок проникали докучливые холодные течения, мешающие полностью погрузиться в нирвану.
«Двадцать пять лет, – размышлял Лэйд, разглядывая потолок. – Я сказал Саливану, что провел на острове без малого двадцать пять лет. И это сущая правда. Двадцать пять лет в самой страшной тюрьме из всех существующих, стократ более страшной, чем лондонский Брайдуэлл или даже королевский Тауэр. Непрерывно испытывающей тебя на прочность и терпеливо ждущей, где же, где мистер Лэйд Лайвстоун даст, наконец, слабину, чтобы можно было сожрать его вместе с костями…»
Из прихожей раздался скрип входной двери, невольно пробудивший Лэйда от неги, дарованной рыбьей чешуей. Должно быть, он забыл задвинуть засов, а ночной ветер Нового Бангора бесцеремонно вторгся в его лавку.
– Дигги! Запри дверь!
Момент был упущен, зыбкое ощущение спокойного счастья оказалось непоправимо нарушено. Невидимый океан, шелест которого он все еще слышал, сдался, отпуская свою добровольную жертву из мягких глубин, вверх, к безжалостному солнцу. Лэйд сделал еще несколько затяжек, но уже без особенного удовольствия.
«Двадцать пять лет, – подумал он устало, – ну надо же. Я был уверен, что не выдержу и года. Что сойду с ума, что застрелюсь, что сгину в одной из ловушек, сотнями которых Левиафан усеивал мой путь. Что превращусь в огромную рыбу, что погибну, сунувшись в логово угольщиков, что закончу дни в сырых подземельях Канцелярии… Но не сошел, не погиб и не сгинул. Раз за разом из какого-то нечеловеческого упрямства выныривал и вновь пер, часто вслепую, часто безоглядно, снова куда-то пер, старый упрямый Чабб, тертый лавочник из Хукахука…
То, что когда-то казалось мне битвой за жизнь и разум, давно стало обыденностью. Неудивительно. Когда тебя впервые ведут на расстрел, готов обмочиться от ужаса. Но если на расстрел тебя водят ежедневно, так аккуратно, как мальчишка доставляет утренний номер “Рупора”, через какое-то время научишься приветствовать палача скабрезными шуточками…»
– А может, он просто не может меня отпустить? – спросил он вслух у пустой лавки. – Может, волей обстоятельств Левиафан так же привязан ко мне, как я сам к нему? Может, я даже не излюбленная его игрушка, а что-то вроде песчинки, угодившей в раковину много лет назад и сделавшуюся жемчужиной? Как вы думаете, мистер Хиггс?
Мистер Хиггс, конечно, нашел нужные слова.
– «Подавать ли телячьи отбивные с горчицей или же с паприкой, всецело остается на усмотрение хозяйки», – прочитал Лэйд вслух. – Мудро сказано, старина. Как всегда, очень мудро.
* * *
Сэнди открыла лавку ровно без четверти девять. Может, она и испытывала слабость к беллетристике самого дешевого рода, но ее пунктуальность была несомненной. Скорее Лэйд поверил бы в то, что Новый Бангор этой ночью пришвартовался к Гонконгу, чем в то, что мисс Прайс нарушит раз и навсегда заведенное правило.
– Доброе утро, Дигги.
– Ах, у маршала шрам уха! – тут же отозвался Диоген из прихожей. – Город массам дорог!
– Не обращай на него внимания, – пробормотал Лэйд, с трудом поднимаясь из кресла, – сегодня наш Дигги взял за моду общаться палиндромами. Бьюсь на шиллинг, запасов ему с лихвой хватит до самого вечера.