Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Посланник выслушал это, глядя на залитое утренним светом окно.

— На время ничего не предпринимать в отношении Винокурова, — распорядился он. — Пусть ситуация уляжется. Пусть парень расслабится.

Он сделал паузу.

— К тому же его скоро должен ждать суд. Раненый купец все же умер.

И вот тут уже можно будет поиграть. Узнать состав будущего суда. Подкупить, кого нужно, чтобы вынесли максимально жесткий приговор. А когда юношу отправят на каторгу, лишив всех титулов и званий — помочь ему с вызволением.

Сэр Крэмптон усмехнулся про себя. Из этого тоже мог бы выйти неплохой вариант вербовки. Человек, которому сначала сломали жизнь, а потом другие люди великодушно протянули ему руку, бывает очень благодарен. И очень полезен. Главное, чтобы он не узнал, «чьи уши торчат» в самом факте попытки его подставы.

Мужчина поднялся из-за стола и подошел к окну. Город за стеклом просыпался, не подозревая, что в одном из особняков на английской набережной о нем уже снова начали думать как о шахматной доске.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром я сдержал слово. Проснулся рано, хотя заснул лишь под утро. В доме еще было тихо, и я, одевшись, вышел на кухню, где уже хлопотала Настя. Она, судя по лицу, тоже почти не спала — глаза у нее были усталые, но ждала она меня спокойно, без вчерашней тревоги, будто за ночь собралась с духом.

Я сел напротив и рассказал все. Без лишних подробностей — они ей ни к чему, а некоторые так и вовсе не для женских ушей.

— Купец заманил меня под предлогом сделки, — начал я. — Напоил чем-то за столом. Когда я очнулся, то увидел голую девицу и фотографа.

Настя тихо ахнула, прижала ладонь к губам.

— Роман…

— Погоди, — я поднял руку. — Дальше — больше. Я понял, что меня хотели снять на фотографию и опозорить. Вскипел, оделся, и на выходе наткнулся на того купца. Не удержался — выстрелил в него.

Она побледнела.

— Ты… убил его?

— Не знаю, — честно ответил я. — Ранен он был тяжело. Потом, когда я немного пришел в себя, понял, что наделал, оценил все трезво — и сам пошел в полицию. Подал заявление первым, чтобы не дать им выставить меня убийцей.

Настя молчала, глядя на меня огромными испуганными глазами.

— Сегодня намерен разбираться, кто это решил меня подставить и ради чего, — закончил я. — Так что не пугайся, если меня долго не будет.

Она подалась ко мне и сжала мою руку.

— Я переживаю за тебя, — тихо сказала она.

— Все будет хорошо, — я накрыл ее ладонь своей. — Справлюсь. Вспомни — я всегда решал возникшие проблемы.

И она поверила. Я видел это по тому, как медленно разжались ее пальцы и как она наконец выдохнула. Я ведь ей правду сказал. Уже не раз у меня случались проблемы — и каждый раз я их решал. Настя помнила это не хуже меня.

Потом я засел за записки.

Первая — Венявскому. Коротко, по делу: на репетиции я присутствовать не смогу или сильно задержусь. Но Анастасия прибудет непременно, так что пусть труппа разучивает мелодии, что мы вчера подобрали, а она пробует свои партии. Вторая — Синицыну. Стряпчий Куропаткин занят делом по регистрации привилегии, и тревожить его не хочу, вот и решил обратиться ко второму знакомому мне местному «юристу». К тому же Синицын как раз занимается частными делами, и если он свободен, то пусть поможет разобраться, что мне теперь грозит по закону, а после — соберет доказательную базу, чтобы наказание за стрельбу в купца вышло не суровым.

Записки я отправил с дворовыми мальчишками, приказав передать в руки и ждать ответа.

Уже одевшись и собравшись ехать в полицию, я вдруг остановился у самой двери. Вспомнил про Елену Павловну.

Да, она сказала, что видеть меня больше не желает. Что ж, я к ней и не собирался напрашиваться. Но вдруг ночное происшествие связано с моей реформой? Других причин, кому я мог настолько перейти дорогу, чтобы меня решились подставить столь жестоким образом, у меня не было. Ни одной.

Я вернулся к столу и написал третью записку. Ей. Кратко, как и положено, без жалоб и просьб: была попытка очернить меня, кто именно — неизвестно, причину не знаю, но подозреваю, что тот, кто это задумал — враг реформы. И только после этого, отдав и ее мальчишке, я велел Тихону ехать в полицейский участок.

В полицию я пришел до смены дежурных, а потому меня встретил знакомый офицер кивком, не расспрашивая цель моего визита.

— Ваше дело передано следователю, — сказал он, мельком заглянув в бумаги. — Господин Свиридов. Второй этаж, третья дверь налево.

Поблагодарив офицера, я поднялся по лестнице, отыскал нужную дверь и постучал.

Следователь оказался человеком лет сорока, сухопарым, с аккуратно подстриженной бородой и усталым, но цепким взглядом. Когда я представился, он даже оживился.

— Господин Винокуров, — произнес он, поднимаясь из-за стола. — Рад, что вы пришли сами. Избавили меня от необходимости вызывать вас. Присаживайтесь.

Я сел на жесткий стул напротив. Следователь расположился за столом, разложил перед собой бумаги и принялся опрашивать меня — все по порядку, с самого начала. Сначала про то, как я поехал к купцу, кто меня пригласил, что было за столом.

— Вы нуждаетесь в деньгах? Вас не смутило такое требование купца? — спросил меня Свиридов.

Хорошо, что Александра уже просветила меня, какую ошибку в социальном плане я совершил. А потому у меня было время подобрать ответ, пусть и не идеальный.

— Нет, в деньгах я не нуждаюсь, но дело в том, что у меня уже один раз украли мою идею. У меня возник страх, что если я не заключу подобную сделку сейчас, то укравшие мою идею с первой версией двигателя меня обгонят и еще станут на ней и зарабатывать. Понимаю, что звучит безумно, но страх — иррациональная вещь.

Следователь покивал, и я продолжил отвечать на его вопросы. Рассказал про то, как очнулся и что именно увидел и услышал, как отбивался и стрелял. Свиридов слушал внимательно, периодически задавал короткие уточняющие вопросы и делал записи в протоколе.

Когда вопросы иссякли, я подался чуть вперед.