Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Я вздохнул, погладил ее по щеке.

— Утром. Сейчас мне нужно отдохнуть, и тебе тоже. Обещаю — утром все расскажу, как было.

Настя поджала губы, но все же кивнула.

— Хорошо. Утром так утром.

Она нехотя пошла к себе. А я проводил ее взглядом и только собрался сесть, как в дверях девичьей комнаты показалась Александра. Растрепанная, в накинутом на плечи халате, с припухшими от сна глазами — но взгляд у нее был цепкий, ясный.

— Разбудили? — спросил я виновато.

— Я и не спала толком, — ответила она. — Прислушивалась.

Она прошла в гостиную, села в кресло и указала мне на место напротив.

— Роман, — начала она негромко, — я в высоких кругах не вращаюсь, но в Петербурге живу дольше тебя. Может, и пригожусь. Расскажи, кто тебя так поздно ночью позвал. Какой-нибудь давний знакомец?

Я качнул головой.

— Нет. Купец один.

Александра поджала губы и посмотрела на меня с горечью.

— Видимо, не только мои родители не смогли привить своей дочери нормы этикета. Твои, выходит, тоже.

Я насторожился.

— Почему ты так считаешь?

— Присядь, — повторила она.

Я все же опустился в кресло напротив нее.

— Зачем ты поехал к купцу в столь поздний час? — спросила она.

— Он пообещал хорошую сделку, а ждать не мог, — ответил я.

Александра помолчала.

— Неужели у тебя такая острая нужда в деньгах? — спросила она тихо. И тут же поспешно добавила: — Прости, если мы с дочерью тебя стесняем.

— Острой нужды нет, — покачал я головой.

— Вот как? Тогда вдвойне странно, что ты согласился. Послушай, как это выглядит со стороны. Ехать на встречу с незнакомым купцом по его настоятельному предложению, да еще и ночью, — заговорила Александра, глядя мне прямо в глаза, — для дворянина означает одно: признать себя нуждающимся. Понимаешь? Купец, какими бы миллионами он ни ворочал, по статусу ниже дворянина. Так устроено. И когда дворянин срывается поздно вечером по первому зову купца, он сам себя ставит в положение просителя. Роняет честь.

Я слушал и молчал. Внутри у меня все взбунтовалось, но возразить было нечего. Я смотрел на это дело с деловой стороны — как человек моего прежнего мира, где выгода и время решают больше, чем сословные условности. А она смотрела со стороны этой жизни. И выходило, что я снова сделал то, что здесь считается непозволительным.

— Вот и выходит, — продолжала Александра с горькой усмешкой, — что не только мои родители не донесли до своей дочери все нормы поведения дворянина. Твои тоже не смогли. Я пошла им наперекор, выйдя замуж за простолюдина, и за это меня вычеркнули из семьи. А ты вот поступил, не оглядываясь на дворянскую честь.

Она помолчала, потом добавила уже мягче:

— Но будь ты иным, ты, наверное, никогда бы не приютил меня с дочерью. Так что это не укор тебе, Роман. Просто взгляд со стороны.

Я поднял на нее глаза.

— Спасибо, — сказал я. — За то, что сказала, как это выглядит.

Александра кивнула, поднялась и, запахнув поплотнее халат, ушла к себе. Вскоре скрипнула дверь, и в квартире снова стало тихо.

Я остался в кресле один, глядя на притушенный огонек лампы.

Почему я так поступил? Почему не отказал приказчику, не отложил разговор до утра, не вспомнил, что здесь я не просто человек, желающий выгодно продать изобретение, а дворянин, за каждым шагом которого следят десятки глаз?

Я долго ворочал этот вопрос в голове, сидя в полутемной гостиной, и ответ выходил до обидного простым.

Я в этом времени чуть больше, чем полгода.

Этого мало. Слишком мало, чтобы усвоить все невидимые нити межсословного общения, на которых здесь все держится. Я выучил слова, перенял манеры, научился кланяться, кому следует, и молчать, где положено. Но глубинная, вбитая с детства привычка чувствовать сословную дистанцию — ее за полгода не наживешь.

С крестьянами мне ее, можно сказать, вбили силой.

Когда я только оказался в этом теле, «правильное» отношение к крестьянам мне вколотил отец. Буквально. Заставив отходить плетью нашего конюха за то, что тот посмел, пусть и в пьяном виде, поднять на меня руку. Акима. Да, не я отходил его потом до полуживого состояния — отец сам взялся за плеть. Но факт остается фактом: конюх умер. И с того времени я уже не мог относиться к крестьянам как к равным. Не потому, что стал считать их ниже, а потому, что понял: здесь за смерть мужика никакого наказания ни мне, ни отцу не будет. И сами крестьяне не стали хуже к нам относиться, приняв случившееся как должное. Вот это «как должное» и перевернуло во мне все. К тому же смерть Акима не прошла для меня бесследно. Я стал стараться держать с крестьянами дистанцию еще и затем, чтобы они не получили наказания от других дворян, если забудутся и в их присутствии станут со мной говорить на равных.

Потом я стал вращаться в светских кругах. Там я действовал по правилу: с волками жить — по-волчьи выть. Волей-неволей, а приходилось держать в подсознании, что я — дворянин, и каждый мой шаг должен соответствовать статусу. И стоило хоть раз об этом забыть, как тут же прилетало. Одна размолвка с Еленой Павловной чего стоит, когда я посмел разговаривать с ней почти как с равной. Та ее обида аукнулась мне больно, а меня «поставили на место». Тоже не самое приятное ощущение, которое заставляет произвести переоценку своих отношений к людям.

Но с купцами я прежде имел мало дел. Потому и подобных ошибок не возникало: встреча назначалась заранее, я приходил на нее, решал деловые вопросы и уходил. Или, как с Кулаковым когда-то получилось. Он сам догнал наш караван и предложил сделку, все это было в рамках приличий — нижестоящий по статусу примчался к вышестоящему. Урона чести ни для меня, ни для него не случилось. А я тогда и не думал, как это выглядит со стороны.

Теперь, разбирая собственное поведение, я понял: к купцам я относился почти как к дворянам.

И тут опять не последнюю роль сыграл отец. Он ведь не постеснялся договориться о свадьбе моей сестры Людмилы с сыном купца. А у того, к слову, фамилия тоже